Эротические рассказы - Подростки - Stulchik

Я не дал ей лечь на стол, а отнес на скрипучую кровать, став рядом на колени и покрывая поцелуями ее грудь, руки и плечи. Целоваться в губы с боку было очень неудобно, и еще некоторое время нам пришлось мириться с этим жутким скрипом. Черт побери, это могло, это должно было продолжаться вечно, но отряд бы в этом случае заметил пропажу бойца.

Были сборы недолги, и я чувствовал как она смотрит на меня из под своего одеяла, пока я одеваюсь. Меня охватил какой-то неистовый приступ эксгебицонизма, и я во всех ракурсах продемонстрировал свои отличительные он нее черты и без надобности подвигал стол и табуретку, играя бицепсами и трицепсами. Половой тряпкой я промакнул стол и часть пола его окружающего, обратив внимание, на совсем небольшое красное пятнышко. А на тряпке оно и вовсе неразличимо.

Поцелуй на прощанье показался мне совсем не поцелуем друга, приходившего навестить больную подругу, не экстазом страсти пылких влюбленных и даже не молодоженов во время медового месяца, а скорее мужа уходящего на работу. Казалось, что все, теперь навсегда, каждый день всю оставшуюся жизнь мы будем вместе.

До отряда я добежал бегом. Надя с воспитательницей не спали, я рассказал историю с медсестрой, которая должна была подтвердиться завтра утром. Оставалось только надеяться, что никто не станет проверять события по часам.

Я пошел в палату, но совершенно не спалось. Я тогда вылез в окно и пошел в душевую, облился холодной водой и пожалел, что не пройти в кладовку. У меня в рюкзаке лежала еще неоткрытая пачка настоящего Winstоn’a, а мне вдруг страшно захотелось закурить. Я знал, что у Шмеля есть заначка, и я его разбудил. Даже спросонья на автопилоте он пытался убедить меня, что вообще не курит, и ничего не знает. Все мы пионеры-герои! Пришлось разбудить его более основательно, и пообещать, что отдам. На что он согласился, и мы вместе сели на завалинку и выкурили по штучке. Меня с непривычки повело, я еле влез обратно в окно, но оставшиеся несколько часов до подъема спал как убитый.

Утром я загнал всех на кроссе, взяв заведомо нереальный темп, чтобы поскорее добежать до изолятора. Надя, воспитательница и несколько девчонок уже роились вокруг открытого бокса. Я деловито осведомился все ли у Нее в порядке, и узнал что у нее ВСЕ в порядке. Я сказал, что это сразу может не пройти, надо подождать пока закончится инкубационный период, а вдруг инфекция. Намекнул, что присутствующим девчонкам, в т. ч. воспитательнице и Наде следовало бы поберечься. Я, мол, до решения официальных медицинских органов, к своему подозреваемому в инфекционном заболевании заместителю, приближаться не намерен. И не приблизился. Еще успею.

Все таки, диагноз «симуляция», лучше, чем раскрытие самоволки, и тем более ночных событий.

Почти до самого конца смены у нас не было больше возможности так уединиться, но факт, что наши отношения суть нечто большее чем «командир-комиссар» скрыть мы не могли. Шуточки летели отовсюду, и даже наша отрядная газета (вот этими вот руками выпестованная) в каждом выпуске публиковала «светскую хронику». Безобразие!

Зарницу, преобразованную нами (командирами, комиссарами и советом дружины) с помощью вожатого-«афганца», мужа одной из воспитательниц — капитана-преподавателя одного военного училища, и соседнего стройбата, из практически «казаков-разбойников» в сложную оперативно-тактическую игру мы провели рядовыми в окопе. Никто из командиров, комиссаров и совета дружины не мог командовать на зарнице, потому что знали все тайны и планы. У нас был отдельный окоп на самом дальнем фланге, в котором мы сидели, даже формально никому не подчиненные, не имея даже командира. По радио нас никто не вызывал, и мы с удовольствием слушали эфир «агрессоров». «Защитники» были на другой частоте, а рации сделали принципиально не перестраивающимися. Посчитав команду «все к бою» все-таки к нам относящейся, мы встали в свою цепь, отдельную от всего, т. к. все уже давно передислоцировались. Честно нарвавшись на мины, мы отступили и пошли в обход. Во второй атаке оставшихся в живых уложил пулемет. Она, комиссар 2 отряда и я, все легко раненные, выносили с поля тяжелых и убитых через завалы и прочие препятствия. Чтобы всем было интереснее играть, тыловых служб и обозов не было. Их роль выполняли раненные, а после «оприходывания» и убитые.

Несли мы на носилках одного зажатого во всякие шины и жгуты бойца через кучу веток, как брезент старых, списанных пионерам еще при царе Горохе носилок порвался, и я увидел, как несчастный боец выпадает, и, неспособный пошевелиться, переворачивается и летит лицом прямо на острые ветки. Я кое-как прыгнул прямо с веток, подхватил парня за подмышки и перевернул вверх лицом, но нога у меня сорвалась, и я полетел сам. Только убедившись, что парень приходит на спину и «пятую точку», я начал страховать себя. Свалился я очень неуклюже, сильно ушибив левую руку. Опершись на правую я встал. Народ вокруг только начал поворачиваться в нашу сторону, даже не догадываясь о том, что могло произойти. Она неподалеку делала перевязки и все видела. Стремглав она бросилась ко мне, хотя положение парня объективно было хуже. Ну, могу ли я судить ее за проявленный таким образом субъективизм? Она взяла меня за руки и левая, ушибленная, заболела с новой силой. Я Ее отстранил и призвал всех помочь моему напарнику по носилкам помогать бойцу. Тихонечко мы с Ней отошли, и я сжав зубы засучил рукав. Любой обученный пионер-зарничник не колеблясь поставил бы правильный диагноз: закрытый перелом обеих лучевых костей со смещением. Она охнула и чуть не упала. Я говорю:

— Есть еще свободные шины?

— Больше нет.

— Сними с того, на носилках и тащи сюда тихонечко. Если сейчас воспитатели узнают — в жизни не доиграем.

В шине я мог действовать наравне со всеми «ранеными», хотя рука болела. Нормально болела.

После победы более многочисленных «агрессоров» над старшими «защитниками» (наш отряд) Она сама привела врачиху ко мне. Та размотала все, осмотрела и спросила:

— Кто накладывал шину?

— Я — ответила Она.

— Молодец. Накладывай обратно. Не сильно болит? — Это уже мне.

— Да нет, терпимо, — храбрюсь я. Рука и на самом деле болела гораздо меньше.

— А то давай, укол сделаю. Еще не дойдешь.

А мы и не пошли. Стройбатовский майор нас на своем УАЗике довез сначала до лагеря, где мы зафиксировали у начальницы ЧП, а я попросил Ее незаметно принести из моего рюкзака Winstоn. Она удивилась, но ничего не сказала. Как бы само собой подразумевалось, что Она поедет тоже. Задания на время нашего отсутствия наш почти поголовно убитый отряд принимал молча и отрешенно. Как будто корову проиграли!