Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

«Что?» – спросил дедушка. Он уже забыл или, может, только сделал вид, что забыл.

«Когда взяли твоего папу».

«А! – дедушка вернулся к своей истории. – Пятого февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого года», – выдал он без запинки точную дату из кладовой своей памяти.

«В феврале, зимой…» – сказал я, только чтобы что-нибудь сказать.

«Да, зимой. Зимой светает поздно, и электрический свет горит утром допоздна. Я помню, когда я выходил из дома в школу, было ещё темно, как посреди ночи. Однако днём, когда всё в снегу, мир выглядит светлым и чистым…» Дедушка замолчал. Молчание его было суровым и замкнутым, словно много-много картин проплывало у него перед глазами, точно как у моего папы. Но папа свои картины видит в воображении, как в кино. А вот дедушкины картины – это то, что было на самом деле. Всё происходило в действительности, только не успел он как следует рассмотреть и разобраться, как они уже исчезли. Теперь же они снова всплывают, яркие и точные, на фоне снежного покрова, и он видит в них каждую мелочь, каждую чёрточку и деталь.

«Не помню, наверное, как и что, и в чём я провинился, – продолжал дедушка, мне уже не надо было его торопить. – Мы перекидывались шариками из бумаги во время урока, – он показал мне жестом. Его длинные пальцы двигались легко и ловко. – Учительница страшно рассердилась. Она стояла между рядами парт, мы сидели по двое. Ты знаешь, что такое парта? Это не письменный стол, как у вас в школе, а такая косая деревянная доска с откидной крышкой и с полкой под ней, вместе с сидением. Всё из одного куска дерева, так что нельзя стульями кидаться или утащить их. Дерево было испещрено надписями, изрезано осколками стекла или ножом, у кого он был. Помню, что деревянная доска вреза́лась мне в грудь». Дедушка провёл ребром ладони на уровне груди горизонтально. «Я был маленького роста, наверное, потом только вырос… Милейшая была женщина, наша учительница истории. Она казалась немного беспомощной. Она сильно красила глаза и волосы укладывала в смешную причёску. Ей, по-видимому, очень хотелось выглядеть элегантной… В ту минуту её лицо вспыхнуло и волосы растрепались. Лангер! – закричала она пронзительно. Голос взвился на высокую ноту, словно помимо её воли, – дедушка издал смешной звук, похожий на лай маленькой собачки, которая страшно шумит, потому что никто её не боится. – Отца к директору! – Он дополнил свои слова энергичным движением, похожим на капризный жест маленькой девочки. После этого его голос прозвучал нотой ниже и как-то успокоился.

Тогда кто-то из ребят в классе сказал: Нету у него отца. Его отца забрали… Все замолчали и замерли на местах. Я остался стоять. Солнце за окном уже поднялось, и весь класс залился светом. Окна были очень большими, во всю стену, так мне помнится, может быть, потому что я был маленьким. А за окном стояла белизна. Белый снег покрывал двор, балконы, дома и крыши. Ветки деревьев были одеты полупрозрачным инеем и стояли, как нарисованные. Все было тихо, не было слышно ни ветра, ни шороха, ни одна веточка не двигалась, как будто нарядная и таинственная природа спит себе в зимней спячке, равнодушная к человеческим горестям».

Дедушка продолжил свой рассказ, и в какой-то момент я забыл, что его история – грустная, даже очень грустная на самом деле. Он говорил, а я всё видел. Я забыл, что всё это – настоящее. Его рассказ казался мне сказкой из одной из книг, которые он любит читать мне иногда вслух.

«Я заметил, что утром, когда темнота исчезает, – продолжал он, – наступает такой момент, момент жёлтого света, когда электричество ещё горит, но на улице уже светло. Это было где-то около большой перемены. В это время обычно тушили свет, и вдруг все становилось белоснежным».

Мама говорит, что снег – это замечательно, хотя мне непонятно, что именно она имеет в виду. Когда мы ездили на Хермон, она была разочарована. «Ах, это не то!» – сказала она папе, не знаю почему, ведь снег на Хермоне самый настоящий. По дороге домой, когда мама дремала на заднем сидении, папа сказал, что там, где мама родилась и выросла, снега лежат на протяжении долгих месяцев. Они покрывают всё, снежные сугробы вздымаются на несколько метров в высоту, и снег не тает так быстро, как на нашем Хермоне, так что надо тотчас собираться и ехать, чтобы успеть посмотреть на него, пока не растаял.

«Вообще-то, я думаю, что дело не в снеге, – размышлял папа вслух, – а в воспоминаниях. Память искажает действительность. Мама помнит не снег, она помнит себя в детстве…»

Так сказал папа. Но в дедушкином рассказе это был настоящий снег. Я явственно видел его. Как воздушное одеяло, он стелился по земле лёгкой плоской волной, как на море в такую погоду, которую я больше всего люблю. Когда море почти спокойное, но не совсем, словно сказочный великан, лежит на животе и, поставив подбородок ребром, осторожно дует на снежный покров, как дуют на горячий суп, чтобы он остыл.

«Учительница замерла и перевела на меня взгляд, – в этот раз дедушка говорил без отступлений и не сбивался. – У меня было такое чувство, будто я нахожусь с ней наедине, – добавил он. – Только мы вдвоём и никого нет вокруг, только белый снег за окном. Лицо её вдруг побледнело и как-то сразу обмякло. Оно казалось мне теперь погрубевшим и неуклюжим. Вдруг я увидел, насколько она выглядит усталой, измученной. Может быть, из-за освещения… Она повернулась к классу спиной и тихо побрела к столу по узкому проходу между парт. Я смотрел ей в спину, она как-то вся осела и сгорбилась. Она опустилась на стул, уронила голову на руки и разрыдалась».

Дедушка взглянул на меня пристально и кивнул, как будто тем самым ещё раз подтверждая правдивость своего рассказа.

«Плакала она громко, шумно всхлипывая. Её темя вздрагивало на уровне моего взгляда. Седина выступала из-под рыжих крашеных волос. В этом было что-то неприятное, будто я видел то, что для меня не предназначено. Всё в классе замерло, все сидели не двигаясь, как каменные, словно забыли, что они – дети. – Дедушка потянулся, и это был знак того, что он дошёл до конца. – Больше не помню. Потом был звонок…»

«Но почему, дедушка?» – робко спросил я.

Дедушка понял меня, но ответил не сразу, несмотря на то что я был уверен, что ответ