Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

Длинная такая и вся белая, словно восковая. Только линия закрытых век чёрная, будто выведенная чернилами. Мне хотелось встряхнуть её, закричать, позвать кого-нибудь, но я не двигался с места, прижимая к себе сырые дрова для растопки. Они упали на пол, и глухой стук гулко отозвался в тишине.

Она приоткрыла глаза. Они были затянуты чем-то мутным, молочным, как третье веко у животных. Надо только разбудить её, подумал я и дотронулся до её руки. Она приподнялась, оперлась на локоть и сказала: «Да, сынок, я растоплю печку, попьём чаю…» – и снова опустила голову на подушку, словно погрузилась в беспамятство. Не знаю, сколько времени я простоял возле неё».

Дедушка откинулся на спинке кресла и устремил взгляд в окно – ему не хотелось сейчас видеть меня. «Дальше я помню тусклый свет, а она сидит на корточках перед дверцей печки. По комнате разлилось знакомое тепло. Мама подошла к столу – она снова была высокая и прямая – и налила кипятку в чайник для заварки. Крепкий запах чая щекотал ноздри, смешиваясь со стоявшим в комнате чужим запахом».

В этот момент бабушка Клара приоткрыла дверь и заглянула вовнутрь, как будто знала точно, когда дедушка подойдёт к концу главы в своём повествовании. «Чай пить будете?» – спросила она. Вместе с ней в комнату ворвался острый запах чая. Я представил себе серый жестяной чайник в руках высокой женщины, пар из его изогнутого, как птичий клюв, носика влажным теплом расходился по холодной комнате.

«Я заварила тот английский чай, который Наталия привезла мне из Лондона, – звонко объявила бабушка Клара. – Посмотрим, действительно ли он лучше нашего…»

Дедушка коротко кивнул. Он шумно выдохнул и уселся посвободней в кресле, словно завершил некое трудное и важное дело. Лицо его снова стало спокойным, жёлто-карие глаза посветлели, как будто стали мутно-бурыми. Может быть, это отсвечивал его тёмно-синий свитер.

«С тех пор я не видал его, – заключил дедушка. – Он вернулся оттуда стариком». Мне не надо было объяснять. Я знал. Там – это было нечто огромное и загадочное на краю карты, безграничные пространства, непроходимые леса, бурные реки и северное сияние. Все знали, что такое там. Там были снежные метели и хижины без электричества, леденящий мороз и редкие деревни, разбросанные на бесконечной белизне, и бабушка Лера поехала туда, чтобы быть со своим мужем Берлом. «Когда он вернулся оттуда…» – говорили про дедушку Берла. «Когда она поехала к нему туда…» – говорили про бабушку Леру и ничего не объясняли, но я видел цепочку людей с номерами на спинах, тянущуюся по снегу, словно муравьи по белой стене. Снежный вихрь стелился по замёрзшей реке, как подол сарафана гигантской ведьмы, а на берегу, шумно дыша, ждали огромные собаки, запряжённые в деревянные сани. «Он, видно, был толковым бухгалтером и благодаря этому остался в живых, – произнес дедушка без всякого выражения, словно просто делился информацией. – Это его и спасло».

Могучие деревья, упирающиеся в небо, клонились, гнулись и падали с грохотом наземь, словно множество башен-близнецов. Люди, которые рубили их и распиливали на брёвна, исчезали под ними: они были слишком маленькими. Но дедушки Берла не было среди них. Его маленькая, съёженная фигурка юрко скользила между бараками на краю лагеря, подле колючей проволоки. Он заходил в один из них, садился за письменный стол и склонялся над бумагами, перебрасывая своими тонкими пальцами костяшки счетов. Так-так, так-так, так-так… темп все ускорялся, а он склонялся над столом все ниже и ниже. Так-так, так-так… а пилы в лесу выли: «У-у-у…» «Так-так, так-так,» – явственно слышалось мне…

«У меня осталось о нем всего несколько смутных воспоминаний, – дедушкин голос вырвал меня из белого пространства. – Если бы не они, я мог бы сказать, что у меня вообще не было отца. Помню, например, как я иду с ним, его рука с силой сжимает мою и тянет кверху, до боли, вот так», – дедушка поднял руку рывком и указал другой рукой на подмышку. Комната вокруг него на мгновение сократилась в размерах, а дедушка в ней стал, наоборот, очень большим.

«А куда вы шли?» – вопрос вырвался у меня прежде, чем я успел подумать.

Но дедушка лишь пожал плечами: «Это всё, что я помню. Видимо, я был совсем маленьким».

«А какой он был? Дедушка Берл? Как он выглядел?» – спросил я, когда дедушкино молчание стало затягиваться.

Среди старых фотографий сохранился лишь один снимок дедушки Берла. Заострённое, как у птицы, лицо обращено к фотоаппарату под углом. Смуглая кожа, глаза скошенные, как у наших иностранных рабочих из Азии, только не узкие и плоские, как у них, а большие и выпуклые. Внизу снимка, в белой узорной, как кружево, рамочке, стояло мелкими буковками название фотостудии.

«Как он выглядел в молодости, я не помню, – сказал дедушка. – Я закрываю глаза и пытаюсь увидеть его, но передо мной встаёт лишь тёмное лицо и морщинистая шея». Дедушка крепко зажмурил глаза, как делают при счёте во время игры в прятки, и лицо его покрылось множеством больших и маленьких складок и чёрточек. Потом он снова открыл глаза и посмотрел на меня. «Нет, – сказал он, – ничего» – и покачал головой.

«А ещё я помню цирк», – прибавил он, словно торопясь поскорей досказать. «Цирк?» – удивился я. Дедушкины рассказы растекаются во все стороны, и когда бабушки нет, некому навести в них порядок.

«Да. Понимаешь, когда я был маленьким, не было телевизора. Для взрослых был театр, а для детей цирк! Вот что у нас было». Дедушка раскинул перед собой ноги по полу и заулыбался: «Цирк – чудесная вещь! Я помню огромный шатёр на площади и ощущение праздника, акробатов, летающих с трапеции на трапецию, так что дыхание перехватывает от ужаса и восторга!»

Я сразу представил себе круглую цирковую арену, выстеленную красным бархатом, и услышал аплодисменты зрителей.

«После представления отец повёл меня за кулисы. Там он разговаривал с укротителем, который совсем не был похож на великолепного, блестящего артиста, стоявшего на арене всего несколько минут назад. Лицо у него было бледное и измученное, он кутался в небрежно подпоясанный старый халат. Морской лев, который умел крутить мяч на носу, походил на лысеющего мужчину, откинувшего остатки волос назад». Дедушка провёл рукой по затылку, и я тут же увидел чёрную, блестящую голову морского льва, его усы, торчащие, совсем как у Онегина, только серебристые. «Укротитель погладил морского льва по голове и дал ему кусочек сахара прямо в рот, – сказал дедушка. – Я заметил, что отец разговаривает с укротителем, как с приятелем, а не