Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

Я видел фотографии этой женщины, которая была его мамой. Бабушка Лера. Она была похожа на артистку из чёрно-белого голливудского фильма. Густые волосы поднимались над её лбом искусно уложенной волной. Глаза улыбались невозмутимо спокойно. Она выглядела довольной и счастливой, словно господь бог одарил её красотой в награду за то, что она сделала для него что-то трудное и теперь ей уже не надо прилагать усилий. Она высоко закидывает голову, зная, что красива, и, видимо, считая, что этого достаточно.

«Характер у неё был не самый лёгкий, – деликатно пояснил дедушка, – но нельзя её винить. Что у неё была за жизнь! – он покачал головой. – Разбитая жизнь…»

Это не из-за жизни, хотелось мне сказать ему, просто такая она была, с самого начала. Это видно на снимке. Но дедушке, видимо, было неприятно говорить нехорошо про свою маму. Наверное, бабушка Клара потому и вышла из комнаты, ведь дедушка всегда говорил о людях всё, что думает, – и хорошее, и плохое. Однако на этот раз он сделал над собой усилие и сдержался.

«Мама рассказывала мне, что бабушка Лера была так красива, что люди приезжали со всего города, чтобы взглянуть на неё», – с гордостью добавил я.

«Да, и из области, – дедушка легонько покачал головой, словно сожалел о сказочной красоте Леры. – Она и в пожилом возрасте осталась красавицей, и даже в старости. Но в ту ночь её царственная осанка в одно мгновение сломалась, и вся она осела и сжалась. Волосы, которые она обычно затягивала в тугой пучок на затылке, рассыпались и заскользили по её спине, как черные змеи. Я раньше никогда не видал её вот такой, с распущенными волосами». Дедушка задумался, и я испугался, что он больше не будет рассказывать, но это была лишь временная передышка.

«Я все ещё не замечал комнаты, – дедушка обвёл пространство перед собой широким взмахом руки, – только её. А она была как безумная. Это было видно…»

Ночь была чёрной и густой, как занавес. Высокая женщина с тёмными волосами, водопадом струившимися по её спине, стояла, устремившись вперёд, едва не падая на тяжёлую деревянную дверь. Старенькая ночная рубашка выглядывала из-под полы распахнутого халата. Вся комната была перевёрнута вверх дном. Книги и бумаги валялись на полу, словно мертвые тела на поле боя. Жёстко накрахмаленные простыни, сложенные аккуратными квадратами, перемешались с кастрюлями и сковородками, дверца шкафа висела беспомощно, словно вывихнутая рука, и тишина – я слышал, как в тишине хлопнула дверь: кто-то из соседей вышел в уборную, по коридору прошаркали его домашние тапочки.

Я мало помню из того, что было до и после, – сказал дедушка, – но эту ночь я запомнил». Он опустил голову, и его шея вытянулась ко мне. «Мама, – позвал я её шёпотом. Она обернулась ко мне удивлённо, словно не ожидала увидеть меня там. Только теперь она заметила раскиданные кругом вещи. Они произвели обыск, понимаешь, Бобик, обыск».

«И что они искали?»

«Да что они могли искать!!! Бобик, деточка моя! – сказал дедушка с каким-то даже торжеством. – Они просто били и ломали и… они могли брать, что хотели. А что у нас было-то? Это просто так, чтоб разгромить… Ох-хо-хо!» Он махнул рукой.

«По полу было не пройти, она нагнулась и начала собирать раскиданные вещи, – продолжал дедушка, рассказ уже подгонял его. – Я помню, что я встал с постели и подал ей ручку от шкафа, чтобы она приделала её на место…» Он прикоснулся к своему лицу, глаза его были словно глубокие озёра, в которых отражалась разгромленная, испоганенная комната. «Так мы начали прибирать, передвигаясь медленно, словно под водой, молча, не замечая времени, пока не услышали соседей и не увидели, что за окном уже светло».

«Но почему, дедушка? Почему? – не удержался и перебил его я. – Почему они так поступили? Почему забрали его? Что он такого сделал?»

Дедушка не ответил.

У него задрожала нижняя губа. Он начал шарить в кармане в поисках своего клетчатого платка, но не смог нащупать его среди складок домашней куртки и в конце концов утёрся рукавом, а челюсть его все ещё двигалась. Дрожь в нижней губе передалось вверх, и всё его лицо затряслось, как дом при землетрясении, который вот-вот рухнет.

Тут я понял, что совершил ужасную ошибку, считая, будто дедушке нужны мои расспросы, что это вовсе не так. Нельзя мне было его расспрашивать, надо было оставить дедушку в покое, как и говорила мне в кухне бабушка Клара. Мне хотелось, чтобы дедушкино лицо успокоилось, чтобы глаза снова заблестели озорным блеском, а живот снова запрыгал от смеха так, чтобы кресло затряслось. Сейчас мне хотелось, чтобы дедушка рассказывал только простые истории, такие, которые ему не нужно выискивать у себя внутри, которые лежат тут, на поверхности. Я хотел сказать ему: ладно, дедушка, оставь, давай займёмся чем-нибудь другим, чем-нибудь весёлым! Но дедушка уже не мог остановиться. Рассказ подступил к нему вплотную. Он провёл рукой по шее, словно рассказ душит его и ему необходимо от него отделаться.

«Ничего он не сделал, милый мой… – хрипло проговорил дедушка и закашлялся так, что в горле у него забурлила мокрота. – Ничего… ничего… как и все те несчастные, убитые, казнённые, замученные руками этого палача люди. Множество, множество людей, миллионы, понимаешь? Единственное его преступление было в том, что он родился во Львове, в городе, который находился на территории Польши, пока его не захватили русские. Так что, по понятиям Сталина, он считался опасным шпионом, понимаешь?» – дедушка тронул меня за плечо, притянул к себе и крепко обнял, куда крепче, чем обнимает мама. Я ощутил запах его кресла, запах комнаты, знакомый спёртый воздух дедушкиной с бабушкой квартиры – они не любят часто открывать жалюзи и окна.

Я осторожно высвободился из его объятий и взглянул на него. Он вздохнул, напряжённо расширил грудь, усилием воли заставляя себя успокоиться. Мне было страшно, я, казалось мне, тоже начал дрожать. Но дедушка свёл вместе ладони, сцепил свои тонкие пальцы, как человек, который падает и хватается за что-то прочное и устойчивое. Кожа на руках у него была сухая и бледная, усыпанная красноватыми пятнами и прожилками, но пальцы сжались крепко, как щипцы.

«Я растоплю печку, – сказала она, – поди принеси дров». – Дедушкин голос тоже пытался обрести устойчивость. – Но когда я вернулся, она неподвижно лежала на кровати, – продолжал он шёпотом, словно открывал мне страшную тайну, которой никто не знает и только мне он решился её доверить. –