Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Как он может быть столькими вещами одновременно: нежным любовником, опасным доном, хранителем секретов, которые могут уничтожить нас обоих?

— С кем ты говорил? — Я стараюсь, чтобы мой голос оставался твёрдым, но страх всё равно заставляет его дрожать. Всё кажется таким хрупким этим утром: моё новообретённое доверие, моё понимание, даже моё собственное сердце, которое предательски влюбляется в мужчину, который хранит слишком много секретов.

Он не унижает меня, отрицая разговор, что я ценю, даже если в животе по-немногу скапливается ужас.

— Бизнес. Тебе не о чем беспокоиться.

— Я теперь твоя жена, — напоминаю я ему, слово всё ещё странно слетает с языка, пока я подхожу к кофеварке. Прошлой ночью он заявил права на каждый сантиметр моего тела, но утром уже отрезает меня. — Твои секреты должны быть и моими секретами.

Его руки обхватывают мою талию, притягивая к своей груди. Жар его кожи через тонкую рубашку заставляет моё дыхание прерваться, воспоминания о прошлой ночи нахлынывают радушным потоком.

— Некоторые секреты защищают тебя, — бормочет он, губы касаются моего уха так, что я вздрагиваю. — Некоторые уничтожили бы тебя.

— Как, например, настоящая причина смерти Софии? — Слова вылетают изо рта, прежде чем я могу их остановить.

Его тело становится твердым, каждая мышца напрягается. Прежде чем он успевает ответить, наши телефоны взрываются уведомлениями. Мои руки дрожат, когда я тянусь к своему и моё дыхание прерывается от заголовка, который меняет всё:

Наследник Калабрезе обнародовал шокирующее видео: Правда о смерти Софии ДеЛука.

На записи с камер наблюдения видна София в этом самом доме, пятящаяся от кого-то за кадром. Даже в низком качестве виден ужас на её лице, руки подняты в знак капитуляции — она не держит пистолет, как утверждал Маттео. Она умоляет, просит о пощаде. Мой желудок сжимается, когда я осознаю произошедшее.

Мужчина, которому я отдалась прошлой ночью, мужчина, в которого начинаю влюбляться, солгал о том, что убил свою жену в целях самообороны.

— Маттео? — Мой голос звучит тихо, сломленно. — Ч-что это?

— Не надо, — Он отпускает меня, подходя к окнам со смертоносной ловкостью. — Не смотри это. Не читай ничего.

— Почему? — Я следую за ним, сжимая телефон, как спасательный круг. Прошлой ночью я доверила ему своё тело, моё сердце, моё доверие, и теперь это? — Что ты мне не договариваешь? Ты сказал, что она достала пистолет, что это была самооборона. Но эта запись...

— Показывает именно то, что Джонни хочет, чтобы она показывала, — Он поворачивается ко мне, и что-то в его глазах — отчаяние, возможно, или страх — заставляет моё сердце сжаться. — Доверься мне, Белла. Пожалуйста.

— Доверие должно быть взаимно, — Я держу телефон, ненавидя, как дрожит мой голос. — Видео везде. Каждая семья в Нью-Йорке смотрит его прямо сейчас. Какая бы правда ни скрывалась, она вот-вот выйдет наружу. Не предпочёл бы ты, чтобы я услышала её от тебя?

На мгновение я вижу всё на его лице: войну между правдой и сомнением, между доверием и страхом. Его челюсть напрягается, пока он борется с чем-то, и я думаю, что он действительно может рассказать мне всё. Затем звонит его телефон — тон Антонио прорезает атмосферу, как нож.

Краска сходит с его лица, пока он слушает, и мой мир трескается ещё до того, как он успевает заговорить.

— Одевайся, — приказывает он, уже двигаясь к лестнице. — Мы уезжаем. Немедленно.

— Почему? Что случилось? — Я изо всех сил стараюсь поспеть за его огромными шагами.

— Твоя мать мертва.

Телефон выскальзывает из моих онемевших пальцев, стуча по паркету. Звук кажется очень далёким, словно я под водой. Этого не может быть. Только не моя мать. Не сейчас.

— Что?

— Кто-то проник в её пентхаус прошлой ночью. Инсценировал неудачное ограбление, — Его голос слегка смягчается, и нежность в нём ломает что-то во мне. — Мне жаль, piccola.

Комната злостно кружится. Я хватаюсь за кухонную стойку, колени грозят подкоситься. Воспоминания нападают на меня: едкие замечания матери о моём искусстве, да, но также то, как она расчёсывала мои волосы, когда я была маленькой, как пела мне итальянские колыбельные, гордость в её глазах на моей первой художественной выставке, хоть она и критиковала мою одежду.

О Боже, оба моих родителя погибли. Менее чем за неделю я стала сиротой.

— Семья Калабрезе? — с трудом спрашиваю я сквозь спазм в горле.

— Скорее всего, — Он уже говорит по телефону, отдавая приказы на итальянском. — А это значит, ты следующая в их списке. Нам нужно...

Окно наверху разбивается, звук словно лёд ломается в голове. В один момент я утопаю в горе, в следующий — лечу в воздухе, когда Маттео сбивает меня на пол. По дому разносится стрельба, шум оглушителен в современном пространстве. Стекло дождём сыплется вокруг нас, как смертоносные бриллианты, ловя утренний свет, неся смерть.

— Лежи! — кричит Маттео, доставая откуда-то пистолет и открывая ответный огонь.

Но мой глаз художника, натренированный замечать детали, которые другие пропускают, ловит то, чего он не видит: красную точку, появившуюся на его груди, словно смертоносный мазок кисти. Не раздумывая, повинуясь чистому инстинкту, я резко толкаю его. Мы вместе перекатываемся за кухонный остров, как раз когда пули обстреливают место, где он только что стоял.

Мы падаем, и я оказываюсь сверху, его пистолет зажат между нами, и на сюрреалистическое мгновение всё, о чём я могу думать, это как мы были сплетены всего несколько часов назад. Наши лица находятся в дюймах друг от друга, пока снаружи раздаются новые выстрелы. Запах пороха смешивается с его одеколоном, с кофе, который он готовил, с оставшимися следами нашей близости — обыденное и необычное сталкиваются в этом моменте хаоса.

— Ты спасла мне жизнь, — грубо говорит он, стряхивая стекло с моих волос свободной рукой. Даже сейчас, даже после видео, после лжи, он пытается защитить меня.

— Если я позволю тебе умереть, — с трудом говорю я сквозь стучащие зубы, горе, страх и адреналин заставляют меня дрожать, — кто расскажет мне, что на самом деле было на этом видео?

Его смех больше похож на дыхание, скользит по моему лицу.

— Когда мы выберемся отсюда, я расскажу тебе всё. Я клянусь.

— Если, — поправляю я, слыша хруст шагов по разбитому стеклу. О Боже, они уже внутри. — Если мы выберемся.

Его свободная рука обхватывает мою щеку, большой палец касается моей нижней губы жестом настолько нежным, что моё сердце ноет. Даже когда смерть идёт за нами, он касается