Последнее дело Холмса - Артуро Перес-Реверте

class="p1">Сказавши это, я остановился, потому что сам засомневался в правоте своего вывода. Однако Фокса зажегся этой идеей.

– Это можно объяснить окоченелостью?

Я снова оглядел картину убийства.

– Может быть, и так. А может быть, руку чем-то подперли снизу.

Лицо Фокса просияло.

– Подперли чем-то, а когда нанесли удар – убрали?

– Хорошо соображаете, друг мой, – сказал я одобрительно.

– Это не мое соображение или не вполне мое. Этот ход я использовал в романе Франка Финнегана «Смерть в Сицилии». А позаимствовал… дай бог памяти… у Роя Викерса. Или еще у кого-то вроде.

– Но подошло идеально.

– Ваша дедукция просто ошеломляет, – сказал он, с каждой минутой проникаясь ко мне все большим уважением.

– Когда доктора убили, рука его лежала на каком-то предмете сантиметров двадцати высотой. По какой-то причине убийца, когда труп уже остыл и окоченел, убрал этот предмет со стола.

– На это потребовалось бы часа три-четыре. И все это время он находился в комнате? Завидное хладнокровие.

Я внимательно осмотрел стол и не обнаружил ничего подходящего по высоте, разве что несколько книг, составленных стопкой, – два руководства по психиатрии (одно было на немецком), сборник шахматных задач и роман «Джентльмены предпочитают блондинок». Потом взглянул на застекленную дверь, ведущую на общий балкон. Окна были по-прежнему закрыты деревянными ставнями.

– Вряд ли убийца провел здесь столько времени. – Я подошел к двери и тщательно осмотрел ее тоже. – Скорее всего, он, совершив преступление, вышел отсюда.

Взявшись за ручку платком, я стал открывать внутреннюю створку и обнаружил возле задвижки ставни маленькое буроватое пятнышко.

– Кровь, – отметил я.

Ручаться было нельзя, но имелись все основания считать так. Это вполне могло быть кровью.

– Стало быть, убийца вышел отсюда?

– Я в этом почти уверен.

– А потом вернулся?

– Несомненно.

– А зачем?

– Не знаю. Но именно тогда он убрал со стола предмет, который поддерживал руку доктора.

– Три-четыре часа спустя.

– Или даже больше.

– О дьявол… Какая выдержка.

Я задумался, стараясь выстроить цельную картину. Фокса выжидающе смотрел на меня:

– Ну?

– Во время второго своего прихода он закрыл ставни, – наконец заговорил я. – Снаружи сделать это было невозможно – щеколды только внутри. И на этот раз выйти ему пришлось через дверь номера: может быть, на общем балконе кто-то был, и ему не хотелось, чтобы его видели.

– Как же он вышел, если потом дверь оказалась заперта изнутри на ключ и на задвижку? – в смятении вопросил Фокса.

Я обвел номер рукой:

– Видите здесь еще один выход?

– Нет тут никакого выхода.

– То-то и оно. Мне кажется, наш злодей гениально использует обстоятельства. Он не только рассчитывает, но еще и импровизирует.

Однако и после этого мой собеседник, как и следовало ожидать, не признал себя побежденным:

– Ну не знаю… Он мог спрятаться, к примеру, в шкафу или в ванной и выскользнуть, пользуясь суматохой. Или… – в полном отчаянии он всплеснул руками, – под кровать залезть.

Я позволил себе ухмыльнуться насмешливо и самоуверенно – точно так же, как когда-то ухмылялся по адресу Брюса Элфинстоуна в первом эпизоде «Обряда рода Масгрейвов».

– Не обижайтесь, друг мой, но такое бывает лишь в романах для чтения в поезде, а не в реальной жизни.

– Вы, разумеется, имеете в виду мои романы.

Я уклончиво повел плечами:

– Вспомните – мы все толпились в коридоре.

– Но дверь…

Я взглянул на него многозначительно:

– Вы ведь знаете, Ватсон…

– Знаю. Если отбросить невозможное, то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истиной.

– Порой мы делаем выводы на основе первого впечатления, но разум убеждает нас в обратном.

После этих слов он впервые за все это время улыбнулся мне как соучастнику и пробормотал:

– Снова классическая загадка запертой комнаты.

– Похоже на то. Нераскрываемые преступления.

– В «Шести Наполеонах» наш сыщик упоминает мельком, как он открыл тайну такого рода.

Я согласно кивнул:

– По тому, насколько глубоко погрузилась петрушка в сливочное масло.

Фокса с потерянным видом огляделся по сторонам:

– Здесь нет масла, Холмс.

– Да и петрушки тоже.

Он помолчал, углубившись в свои мысли, а потом скорчил странную гримасу:

– Единственное нераскрываемое преступление совершается писателями.

Эта мысль пришлась мне по вкусу.

– Ну да. Это вот они написали у нас перед носом.

– И кажется, за наш счет.

– Неправдоподобная загадочность, – сказал я, опять размышляя об этом. – Но в реальном мире ни одна запертая комната не является таковой в полной мере.

– А в литературе бывает, – возразил Фокса. – В каждом десятом романе Диксона Карра, мастера необъяснимых убийств, действие происходит в подобных местах. – Он замолк, продолжая морщить лоб в хмуром раздумье. И через минуту добавил почти резко: – Однако мы-то с вами не в романе.

– Уверены? – спросил я, всем видом своим выражая сомнение.

Он не знал, что ответить. И мы молчали, изучая друг друга и не зная, на что решиться, как два шахматиста, попавшие в патовую ситуацию. Каждый ждал, что ничью предложит другой.

– Быть может, – сказал я со вздохом, – надо пересмотреть нашу концепцию невероятного. И «литературного».

Испанец в задумчивости сморщил лоб:

– В детективе содержатся три классические тайны: кто виноват, как он это сделал и зачем. Зачем и кто, как правило, особенного значения не имеют, потому что в настоящем романе-загадке и автора, и умного читателя по-настоящему интересует, только как это сделано.

– Но даже и в этом случае, – возразил я, – нам иногда подстраивают ловушки. Не вы ли сами вчера сказали: когда кажется, что преступление нельзя раскрыть, это лишь потому, что автор опустил какие-то важные подробности.

– Ну это же естественно. В противном случае есть риск, что читатель раскроет дело раньше, чем сыщик. – Он устремил на меня взгляд, который принято называть «пронизывающим». – Разве не так?

– Разумеется, – согласился я после краткого раздумья.

– А мне, выступающему в данном случае под именем Фрэнк Финнеган, это пришло в голову, когда я сочинял одну такую книжку. Искренность писателя может навредить его действенности.

Меня позабавила эта мысль.

– Детективщик должен быть немного жуликом?

– Конечно… И даже в большей степени, нежели сам злоумышленник.

– Для того, кто умеет слышать, – ответил я, – ложь иногда оказывается важнее, чем правда.

Он помедлил с ответом и наконец сказал:

– В этом-то все дело.

Я еще раз обстоятельно оглядел все, что было на столе. Если не считать пепельницы с окурками и полусгоревшими спичками, там не было ничего примечательного: ножницы, нож и журнал, на который указывала рука покойника. Раньше я старался, соблюдая протокол осмотра места происшествия, не дотрагиваться до обложки, где могли оставаться отпечатки чьих-то пальцев – на что надежды, впрочем, было мало, – но теперь это стало не важно. Теперь никто не удивится, обнаружив мои отпечатки.

Я взял журнал.

На обложке этого «Зефироса», закрывшегося одиннадцать лет назад, Алан Лэдд с пистолетом в руке защищал Филлис Кэлверт в монашеском одеянии, и этот снимок был для своего времени весьма вызывающим: я вспомнил, что фильм назывался, кажется, «Свидание с опасностью» или как-то в этом роде. А на задней сторонке Джейн Расселл в целомудренном купальнике «Янтцен» демонстрировала бесконечные ноги.

– Что-нибудь интересное? – спросил Фокса, видя, как я листаю страницы.

«Нет», – хотел ответить я, однако потерял дар речи, – впрочем, это легкое преувеличение. На развороте внутри было напечатано интервью, иллюстрированное черно-белыми фотографиями. Греческого я не знаю, но понять заголовок было нетрудно: «Хопалонг Бэзил снимается в новом фильме о Шерлоке Холмсе». На всех снимках в роли великого сыщика был запечатлен я с трубкой в зубах.

– Ватсон, перед нами холодный и жестокий ум, – сказал я, когда сумел сделать вид, что оправился от удивления. – И у меня такое впечатление, что убийцу все происходящее очень забавляет.

Казалось, ангел смерти кружит над отелем – окна были закрыты, шторы задернуты так, чтобы снаружи проникала лишь узкая полоска света. Мы двигались медленно и говорили тихо, словно боясь пробудить силы зла, дремлющие в этом доме. Мы все, постояльцы и прислуга, собрались в читальне, и всякий раз, когда я делал паузу, обдумывая, что сказать дальше, воцарялась полнейшая, можно сказать – давящая тишина. Слушатели смотрели на меня или переглядывались тревожно