Последнее дело Холмса - Артуро Перес-Реверте

называется то, что вы делаете. Это все-таки лучше, чем ничего.

Я не знал, прислушивается ли к этому разговору Пьетро Малерба, но тут увидел, что он поднялся на ноги и вскричал:

– Что за чушь собачья! Я ухожу к себе в номер – у меня сиеста! Не собираюсь сидеть здесь как идиот, пока мы следим друг за другом!

Нахат Фарджалла попыталась утихомирить его и усадить на место. Дергала за рукав:

– Пьетро, но полиция Корфу…

– Да к чертовой матери твою полицию! Пусть, кто желает, остается здесь. – Он обвел нас вызывающим взглядом. – А если кто-нибудь задумал убить меня, я жду его наверху!

И, пылая яростью, двинулся к лестнице. Дива, придав лицу извиняющееся выражение, направилась за ним. Вскоре их примеру последовали Клеммеры, а мадам Ауслендер занялась свои персоналом. Я все так же сидел, облокотившись о стойку. Допил свой тоник, поставил стакан и поймал на себе взгляды Веспер и Фокса. Надо бы подумать, привести мысли в порядок, сказал я. А разговор – хорошее средство для этого. И свежий воздух пойдет на пользу.

– Давайте прогуляемся.

Они приняли мое предложение. Веспер, извинившись, сказала, что только на минуту поднимется к себе за шалью или жакеткой, а мы остались ее ждать. Фокса, иронически вздернув бровь, смотрел на вестибюль и лестницу.

– Недостаточное количество убийств в детективе разочаровывает читателя, – вдруг задумчиво изрек он.

– Вы о чем? – заинтересовавшись, спросил я.

– О том, что, если бы я писал этот роман, ваш приятель-продюсер стал бы следующей жертвой.

– Пьетро Малерба?

– Он самый.

Я с любопытством уставился на него:

– Это почему же? Каков был бы мотив?

– Да ну, при чем тут мотив? Неужто вы всерьез полагаете, будто нужны мотивы? Этот неприятный, деспотичный субъект сам по себе мотив… Согласитесь, что чисто эстетически он идеальная жертва.

Шагая по тропинке, взбегавшей вверх по склону холма среди сосен, кипарисов и неподвижных зарослей вереска, мы оставили отель позади. Треск цикад не заглушал отдаленный вой ветра, подобный стону, то нараставшему, то почти смолкавшему, но холм защищал нас от бури, от которой наверху гнулись стройные кипарисы возле развалин античного храма. Небо оставалось безоблачным и обманчиво голубым, меж тем как на поверхности моря вскипали под неистовыми порывами норд-веста белопенные барашки.

Я и не глядя почувствовал, что серые глаза Веспер задумчиво устремлены на меня. Она достала из кармана вчетверо сложенный листок бумаги и вертела его в пальцах, словно бы в нерешительности. И меня это заинтриговало. А еще сильнее – когда через миг она снова спрятала листок.

– Вы говорили о невозможных преступлениях, – сказала Веспер.

– …совершённых в запертых комнатах, – уточнил Фокса.

– В реальной жизни это случается редко, – сказал я. – В отличие от литературы и кино. Особенно в классических детективах.

Веспер шла, сунув руки в карманы жакетки. Широкая серая юбка, на стройных ногах удобные туфли без каблука.

– Шерлок Холмс раскрыл какое-нибудь дело такого типа?

– Несколько, но одно особенно примечательное описано в рассказе «Пестрая лента». – Я указал на Фокса. – Однако вот он – романист и знаток жанра. Весьма начитан.

– Есть еще классические рассказы, – подтвердил тот. – «Убийство на улице Морг» Эдгара По открыло этот жанр еще в середине девятнадцатого века. Кое-какие из них считаются подлинными шедеврами. А лучшим признана «Тайна желтой комнаты» Гастона Леру… Вы читали его, миссис Дандас?

– Зовите меня просто Веспер.

– Благодарю. Так читали?

– Читала, но еще в отрочестве, когда в школе училась. Помню довольно смутно.

– Этот жанр – роман-головоломка, где надо установить личность преступника и его метод, – был в свое время в большой моде. Особенно если действие происходит в запертом помещении, где, кажется, совершить преступление невозможно.

– А в реальной жизни подобные загадки встречаются? – спросила она.

Встречаются, ответил Фокса, хоть и не часто. Во время Французской революции в Париже случилось примечательное происшествие – некую проститутку обнаружили убитой в комнате, запертой изнутри. А спустя несколько десятилетий принц Конде был найден повешенным в некоем помещении, щеколды на двери которого были задвинуты. В относительно недавние времена тоже нашумели подобные «невозможные преступления»: убийство кавалерийского полковника фон Хардегга и знаменитое – на улице Нолле.

Веспер удивилась:

– Их так и не раскрыли?

– Нет.

– О боже… – Подбородок ее дрожал, дыхание стало неровным. – Это ужасно.

– И увлекательно, – добавил Фокса.

– Как вы можете так говорить?! – с упреком воскликнула она.

– Не забудьте, что он сам пишет детективы, – заметил я лукаво.

Она так резко обернулась ко мне, словно это я допустил бестактность.

– Убита Эдит. Моя подруга. Убит доктор Карабин. Я не понимаю, что увлекательного в этом двойном злодеянии.

Я злобно покосился на Фокса, переадресовывая вопрос ему. В конце концов, виноват был он.

– Вы правы, прошу меня простить, – извинился он. – Здесь все так странно, так запутанно, что мы иногда теряем связь с реальностью.

Она продолжала негодовать:

– В таком неуместно легкомысленном тоне отзываться о…

– Повторяю, вы правы, правы. Разумеется, правы. И еще раз прошу меня простить.

– Не принимайте близко к сердцу, – примиряюще вмешался я. – Мы с сеньором Фокса постепенно друг друга узнаём, и я отчасти склонен думать, что такова уж его натура. Но в чем-то он прав. Быть может, единственный способ вынести это испытание – взглянуть на него как бы со стороны, в свете книг, написанных и прочитанных. И виденных фильмов. Осветить действительность вымыслом.

В глазах Веспер вместо осуждения появилось ошеломление.

– Вы оба просто пугаете меня. Оба говорите так, словно это какая-то игра.

– Это игра и есть, – рискнул ответить я. – Точнее, убийцу можно поймать, только если рассматривать как тайного извращенного игрока. Боюсь, что при другом подходе решения не существует.

– О боже… – повторила она.

– Так в одном из рассказов говорит Шерлок Холмс своему брату Майкрофту, – вмешался Фокса. – Потому что у Холмса был брат, знаете? «Я играю ради самой игры»[57].

– И это ваш случай? Вас обоих?

Она была в ужасе, и я захотел успокоить ее:

– Кажется, мы плохо объяснили… Наш случай – это поиски того, кто убил вашу подругу и доктора Карабина.

– Понимаете? – спросил Фокса.

– Начинаю понимать. И чем больше понимаю, тем мне страшней.

Мы шли по тропинке, которая вела в саму чащу. И чем ближе к вершине холма, тем сильней чувствовался ветер, трепавший белокурые волосы Веспер. Она отвела их от лица, чтобы взглянуть на меня:

– И вы думаете, что… Я про Эдит, разумеется. И про доктора.

– Можно сказать, – ответил я, – что это проблемы до такой степени каноничные, настолько концептуально классические, что это сбивает с толку. Невозможно, чтобы это было результатом случайности.

– То есть кто-то их спланировал?

– Да, и детальнейшим образом. И это примечательно, потому что в заурядном преступлении логика – большая редкость.

Я перехватил восхищенный взгляд Фокса. Мой личный Ватсон опознал парафраз из «Усадьбы Медные Буки»[58].

– Полагаю, – добавил я, – что большинство убийц действуют импульсивно, без подготовки.

– Да, это так, – согласился Фокса, минутку подумав. – Очень редко они хладнокровно и обстоятельно планируют свое преступление. И поэтому в реальной жизни их проще раскрыть, чем в детективных романах.

– А в этом случае как? – спросила Веспер.

– Похоже, здесь все иначе. Мне видится здесь даже избыточная обдуманность.

– Слишком уж оно книжное, – добавил я. – Чересчур литературное.

– Вы говорите так, словно в определенных обстоятельствах убийство – это… Не знаю, как назвать… Чем-то сродни творчеству? – удивленно спросила Веспер.

– Да, в преступлении порой может чувствоваться творческое начало, – сказал Фокса. – Известны такие случаи в истории криминалистики.

– Преступник – создатель некоего произведения?

– Да.

– А кто же тогда сыщик? – спросил я с улыбкой.

– Критик, разбирающий его творение по косточкам.

Ответ был блистательный, и я с восхищением повторил его в полный голос. А про себя подумал, что, быть может, детективы, вышедшие из-под пера Фокса, не так уж примитивно-бездарны, как он уверял. И – это было уже, как говорится, из другой оперы – я заметил, что в женском обществе Фокса делается еще привлекательней, чем обычно.

– Убийство, совершенное в запертой комнате, – это наиклассический ход, – настойчиво повторил он.

– И самый жульнический, – заметил я.

– Без сомнения. И потому его мог сделать только