Виктория - Ромен Звягельский

Перепутала что-то бабушка. Не может же быть ей сто пятьдесят лет.

Она стала возвращаться, так же осторожно ступая на кочки, но тут взгляд ее упал вниз, и она закричала.

Внизу, на одном из уступов крутого отвесного склона лежало тело Аси. Тоненькое, легкое, оно как-то удерживалось на маленькой площадке, в то время как другие тела — тети Тоси, Льва Борисовича и Асиных родителей лежали у основания горы, далеко, так далеко, как будто они были уже не на земле, а где-то за пределами.

Вика закрыла рот ладонями, выдыхая, в них свои рыдания, не помня себя шагнула вперед. Мощная рука Павла Павловича подцепила ее предплечье, уволокла в безопасность.

— Уйдите! Мне больно! — кричала Вика. — Мне больно! Вот кровь на стенах. Кровь. Здесь в них стреляли, пускали пули. Здесь тащили. А ваш Бог на все это смотрел и радовался. Он любит мучеников. Он их не спасает. Он за людей решает, что тот свет прекраснее, чем этот. А он-то сам кто?! Изверг!!!

Вика орала, билась в истерике и пыталась стукнуть своим маленьким кулачком по красной кирпичной стене.

— Молчи, молчи, дочка, — сипел Павел Павлович, — Родная, сколько людей спасла. Молчи.

До свидания, девочки

Накануне вечером в поселок нагрянул отряд эйнзацкоманды, командиру подразделения доложили о неприятном инциденте с побегом арестованных местных евреев.

Вермахтом еще перед вторжением в Польшу был разработан план по освобождению восточных земель от коренного населения. Важная роль при этом отводилась карательным органам, в первую очередь СС. Руководство СС активно участвовало при разработке и внедрении планов экспансии, при захвате восточных территорий гитлеровцы ставили цель — обезлюдить пространства, освободить их от коренного населения для немецкой колонизации.

Основным документом планирования захвата чужих земель и порабощения местного населения был генеральный план «Ост» — «Восток»: архивный номер 484173 — «Правовые, экономические и территориальные основы развития Востока». Разработан и утвержден этот план был в июне сорок второго. План содержал обзор предполагаемого экономического развития восточных территорий, отграничение колонизированных районов от остальных оккупированных земель, основные принципы их использования вплоть до создания колонизационных марок.

В марте 1942 года рейскомиссар оккупированных восточных областей, генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы в телеграмме комиссарам областей настаивал на увеличении объема отсылки в Германию рабочей силы и форсировании этих задач любыми мерами, включая самые суровые принципы принудительности труда, с тем, чтобы в кратчайший срок утроить количество завербованных.

Вечером, капитан Клоссер снес калитку, распахнул дверь в дом, ворвался в комнату Вики и Елизаветы Степановны и стянул Вику с постели. Он с разлету влепил сонной девочке пощечину и еще, и еще — пока Елизавета Степановна, у которой не получалось оттащить его, впилась зубами в его плечо. Клоссер зажмурился, схватился за плечо, ударил Елизавету Степановну ослабевшей рукой и ушел.

Утром их разбудило тарахтение мотора.

— Матка, вставай.

В каморку втиснулись Клоссер, его адъютант, и какой-то переводчик.

— Собирайтесь, дочь едет на земляные работы.

Елизавета Семеновна, которая так и не допыталась ночью, за что ее бил Клоссер, поднялась, как призрак из-под земли, загородила дочь. Переводчик устало и презрительно попытался объяснить еще раз:

— Она у тебя крепкая девица. Надо погнать поработать на благо вашей новой страны Германии.

Переводчик был из тех, кто и в возрасте сорока, сорока пяти казался вьюношей-очкариком. Он безаппеляционно, но в то же время беспристрастно выговаривал слова.

— Там ждейт машин. Все молодые люди едут на десять дней — на пятнадцать дней на земляные работы.

Елизавета Степановна и Вика теперь стояли перед ними, забыв про свои ночнушки… Вика никак не могла проснуться, все кружилось в голове: Ася, Филарет, Павел Павлович.

И вдруг ее ударило молнией: увозят!

— Мамка, вещи зобирайт, два кофта, два белья, еда немного, — он хохотнул и хлопнул себя по животу, — остальное нам.

Вика перелезла через причитающую что-то невнятно мать и сволокла с комода чулочки, майку и халат. Сначала она надела на себя халат, потом посмотрела на Клоссера:

— Может, выйдете?

— Одевайся, одевайся, — пригрозил переводчик, перехватив слащавый взгляд Клоссера.

Мать встала и стянула с кровати простынь. Надменно глядя на офицеров, она загородила дочь.

— Зачем ты одеваешься. Они не могут тебя заставить.

У Елизаветы Степановны блуждали глаза по крепкому, холеному телу дочери, прыгающей на одной ноге и поочередно подвязывающей чулки. Она не понимала значения произносимых слов.

— Мама, у них оружие и они здесь. Они Каменских убили, мама, проговорила Вика.

— Ой, деточка моя! — Елизавета Степановна положила свою красивую тяжелую ладонь на грудь, — Как же это, а?

— Матка, тебе сказано: на два неделя. Ростов, Краснодар, может и ближе. Надо трудиться, пока молодой. Бистро, шнель.

— Клади, мама, нитки с иголкой, бумагу с карандашом, хлеб с салом, платье вот это, платье то — матросское. Пальто достань, я одену. Сапоги. На зиму пуховой платок и варежки. Штаны. Завяжи в большой платок, им прикрываться хорошо…

— То есть как, на зиму? — спросила Елизавета Степановна, повернувшись к Клоссеру.

Переводчик поднял на нее автомат, перекинув его вперед. Клоссер показал ему рукой притормозить.

— Она моя работница, — сказал по-немецки, — Я тут решаю.

Мать непонимающе посмотрела на дочь.

— Я, мама, это так… на всякий случай. Ну, вот и все. Прощай, единственная моя, любимая моя, добрая моя, мама. Если что, не поминай лихом. Ваня и батя отомстят.

Елизавета Степановна дрожащими руками обхватила голову дочери, сжав ее лицо, скомкав непереплетенные косички, больно сдавила ей виски, офицеры и солдат стали отдирать девушку от матери, но не в силах были победить материнскую силу, материнское горе.

Адъютант еще раз дернул за плечи Елизавету Степановну, потом отошел, сколько мог, и с разбегу ударил ее ребром ладони по шее. Елизавета Степановна обмякла и осела возле кровати. Из носа ее полилась кровь. Вику не пустили к матери, выгибающуюся вынесли из дома, как выносили недавно из этого дома мертвую Матрену Захаровну.

Закрытый грузовик, в который бросили Вику, покатился вниз, к вокзалу, по пути собирая юных, полных жизни, юношей и девушек поселка-порта Ходжок.

Они ехали в холодном, отсыревшем, темном вагоне. Кто-то в темноте предлагал разворотить пол и сбежать.

Ехали сутки. Состав шел медленно, иногда притормаживал, несколько раз, в основном ночью, останавливался на полустанках

Днем под крышей кто-то проделал большую расщелину, света немного прибавилось. Стали осматривать друг друга. Вика сидела в середине, прислонясь спиной к стене. Рядом с ней оказались незнакомые девушки. На платформе Ходжок большую толпу собранной молодежи рассортировали — парней отдельно, девочек отдельно. Потребовалось по два вагона на тех и на других. Вика не могла себе представить, что в поселке столько молодых людей ее возраста или чуть помладше. Те, кто постарше, да и многие ее ровесники успели уйти на фронт.

Лица у многих девчонок были заплаканы. Но были и такие, которые держались мужественно, не рыдали, не причитали.

— Это же сколько народу повывезут теперь отовсюду? — шептали одни.

— Не знаете, куда нас? — спрашивали другие.

— На десять дней.

— И вам сказали, что на десять дней?

— Да, видать, правда.

— Да окопы рыть везут. Окопы.

— Окопы? Против кого ж те окопы?

— Да против наших же.

— Выроем мы им окопы. Могилами станут те окопы. Не трусь, ребята…

— Выходит, уж теснят их наши-то, раз окопы…

Вика слушала те разговоры с жадностью, машинально высматривала знакомых. Но не она первая, а Саня Оношенко и Ренат Лавочкин первые увидели ее. К тому времени их уже развели и расставили в шеренгу, Вика метнулась, но это все, что она могла — метнуться к своим дорогим мальчишкам, горько пожимавшим веками, пытаясь поддержать ее, утешить.

Вика еще какое-то время смотрела из соломенной темноты на станцию и высившуюся за нею гору, на которой в рыжей хвое утопала ее родная хата. Так и не разглядев, не отыскав ее, Вика увидела, что в вагон запустили последнюю девушку, полненькую, с трудом закинувшую себя в эту ловушку — и дверь вагона, скрипуче проехав по рельсине, с грохотом закрылась за ней.

Когда глаза привыкли к темноте, девочки, молчавшие уже два часа, потихоньку разговорились.