Виктория - Ромен Звягельский

Когда Клоссер осторожно приблизился к сараю, она поняла, что влипла. Клоссер был пьян. Он шатаясь наклонился к ней и проговорил:

— А это ты, маленькая чертовка. Что тебе нужно?

Он потянулся к ней обеими руками, ухватил за плечи и стал притягивать к себе.

Отступать было некуда. Она увернулась и отскочила на безопасное расстояние.

— Ах, ты хочешь играть?

— Дядечко Клоссер, — пропела Вика заунывно, — У меня в школе одна девочка отобрала книгу, не отдала. А девочку ту куда-то забрали. Вы забрали. Неужели ничего нельзя сделать?

— Какую книгу? — насупил брови капитан, и повернулся, желая немедленно найти и наказать провинившуюся.

Вика судорожно подбирала названия, но все было не то. И вдруг она вспомнила о Вернере.

— «Фауст»! «Фауст» Гете, — почти прокричала она.

Пьяный капитан поднял перед ней указательный палец.

— Это нельзя! Гете запрещен. «Фауста» надо найти и уничтожить.

— Вот, вот, — подхватила Вика, — Найти. Надо найти прежде всего мою школьную подругу, господин капитан.

— Она сбежала? Она комсомолка? — взрычал Клоссер.

— Нет, она еврейка, и вы ее куда-то арестовали, — проговорила Вика спешно и добавила по-русски, — Баран неотесанный!

— А! Ист йорген! Пиф-паф!

Вика почувствовала, что еще одно мгновение — и она разможжит Клоссеру голову вот этой вот палкой от лопаты.

— Ком цу мир! Пойдем! — Клоссер сделал выпад в ее сторону, схватил ее за руку и потащил к калитке! Будем вместе искать твоя подруга и убивайт ее.

— Быстро же вы по-русски нахватались, — Вика попыталась высвободить руку, но Клоссер цепко впился, да еще за талию придерживал.

Они выкатились на дорогу, и Клоссер, который пьянел на глазах все больше и больше, потрусил вниз к жандармерии, не выпуская Викино запястье. Вика бежала за ним, и иногда ей приходилось подталкивать капитана, чтобы тот не завалился на нее.

— Какой хороший девочка! — кричал он, — Ты будешь умница! Пойдем со мной! Ком! Ком!

Ей на мгновение расхотелось искат Асю, вдруг почудилось, что никакой Аси Клоссер не покажет, а только поиздевается. Они съехали со склона, рядом с деревянной лестницей. Клоссер еле удерживался за перила со стороны земляного спуска.

Вика решила, что он ведет ее в комендатуру, попрощалась с жизнью, приготовилась к пыткам и избиениям. Да она спросила себя, готова ли она к боли, и прислушалась к себе. Не было в ней испуга. Свет в здании не горел. Только над входом мутно желтели лампочки и в кабинете дежурного светился ночник.

Пока она прощалась с жизнью, Клоссер дернул ее в другом направлении, в сторону дома Каменских. Вика, как воздушный шарик полетела за ним вниз. Они просеменили мимо Асиного дома и неожиданно Вика поняла, куда Клоссер ведет ее. Там, над ходжокским котлованом светилось небо. Поселок не спал, слышались звуки поезда, звякания в порту, там горели прожекторы. Из центра поселка выходил жесткий широкий столп света, он двигался по небу, и Вике показалось, что столп этот упирается в невидимый потолок, нависший над котлованом.

Вскоре показался мрачный призрак Успенской церкви. Перед ней горел огонь костра, тени прыгали по стенам, свет огня то расползался по всему облупленному боку церкви, то слизывал сам себя и сворачивался.

Вокруг церкви расположились фашисты. Двое сидели прямо на ступеньках крыльца, кто-то играл на губной гармошке.

— Стой здесь, — приказал Клоссер.

Он пошел покачиваясь к наряду, Вика смотрела, как пережимаются его женские ягодицы, открытые задравшимся мятым форменным пиджаком.

— У, стрельнуть бы по твоему толстому фашистскому заду!

Он открыл перед ней двери собора, просунул внутрь факел. Вика зашла в темноту, огненные блики пробегали по лицам спящих вповалку людей. Первой она узнала пожилую соседку, которая спасла ей жизнь неделей раньше.

Кто-то приподнял голову: папин завхоз, Вика узнала и его яйцеобразную голову с завитками по краям.

Ася спала в обнимку с матерью, обе они лежали возле амбразуры — на краю пропасти. Немцы, очевидно, понимали, что никто не побежит через этот лаз слишком отвесный, почти вертикальный склон вел в долину.

— Ну, нашла, — спросил Клоссер по-немецки?

Вика отрицательно покачала головой.

— Они все будут пиф-паф!

Немец прицелился пальцем и, произнося «паф, паф», стрелял в людей.

— За что? Что они сделали?

— Они предали Христа! — был ответ, — их всех расстреляют.

Стены надвигались на Вику, она четко различила фрагменты фресок, прикрытые грязной штукатуркой, раньше она не видела эти изображения над окнами, она еще раз взглянула на Каменских. Марк Семенович бережно укрыл головы своих женщин рукой, другой накрыл их, словно боялся проснуться уже без них.

Клоссер вынес из помещения факел и позвал Вику.

Она побежала домой, как только церковь скрылась за поворотом дороги. Клоссер не погнался за нею.

Павла Павловича Вика подстерегла в огороде, у туалета. Окликнув его, она рассказала о вчерашнем, о Каменских, о полусотне людей, томящихся в церкви неподалеку.

Павел Павлович заметно похудел за последнее время, кожа на нем висела, он был бледен и рассеян.

— Деточка, таких вещей больше не предпринимай, это ты не можешь, это ты не в силах.

— Павел Павлович, я в силах, в силах. Павел Павлович, здесь где-то должна быть библиотека, то есть церковные документы, монастырские…

— В поселке может и не быть, это же дела такие… А зачем?

— Ходы, понимаете. Ася рассказывала, что церковь эта была главной храмовой церковью монастыря, вы не видели, там на подъеме даже корни монастырской стены сохранились. Там лазы должны быть, дорогой, замечательный Павел Павлович!

Хирург закусил губу, закивал сам себе.

— Как же их искать?

Викин мозг работал виртуозно.

— Может, спросить у стареньких, кто здесь давно живет, кто до революции здесь жил?

— Ай, умница.

Стали искать старожилов Ходжока. Помог Саша Оношенко. Его семья жила в Ходжоке испокон веков, когда еще речка подходила к самому верхнему поселку, так говорила ему прабабка.

Он привел Вику к себе, в низкую покосившуюся хибарку, пол которой под ногами не только проминался, но и буквально шатался, как качели.

— Стой, а фрицы? — шепнула Вика, переступив было порог.

— Нет сейчас никого, все на выезде. Они что-то строят за садами, в той стороне, где старые шахты.

Саша Оношенко, за ним Ренат вошли в темный коридорчик, прошли вперед Вики в угол, где оказалась дверь.

— Они в том доме живут, — добавил Ренат, — Иди не бойся.

Прабабка Оношенко была действительно древняя, то, что надо. Саша приступил к ней от порога, не дав старухе разглядеть вошедших.

— Бабуля, вот монастырь был в верхнем поселке…

Старуха, тощая, чернолицая от старости, как стены дома, с гармошкой морщин и заметным пушком над верхней губой, пахнущая ветхим трухлявым деревом, посмотрела на Вику и вдруг быстро скороговоркой стала объяснять.

— На утесе, вона там, а как же, знаменитый Успенский монастырь, туда до революции со всего Кавказа и аж с Дона православные сходилися. Помню, был там настоятелем святой Филарет, лечил людей, люди к нему месяцами ждали черед. А он, батюшка, ласково посмотрит, с добрым сердцем выслушает, говорит, иди, матушка, домой, молись, все тебе воздастся. Сам Господь Бог через него чудеса творил, Филаретом его звали. Он и схоронен там, в пещерах.

Вика напрягла слух до боли в скулах, впилась в бабушку Оношенко глазами.

— А где же это?

— Не время сейчас к чудотворцу ходить, хотя оно то и надо ба.

Вика присела на корточки возле старушки, положила ей ладони на колени.

— Ишь черноглазая, твоя что ля, Санек?

Саша Оношенко смутился, сказал, что Вика его одноклассница, а Ренат Лавочкин ревниво следил за тем, как двигаются его влажные яркие губы.

— Бабушка, а ходы те можно найти? Вы сами там были?

— Ходили. Я-то перед революцией, в ампиралистическую, замуж вышла. Так ходила просить, чтобы мужа маво не убило на фронте. Тяжелая я была.

Бабушка Оношенко гладила руки Вики, похлопывала по ним.

— Помогла могилка старца Филарета. Заходили мы, помнится, через лаз, что на верхнем тракте.

— Это какой же такой верхний тракт?

— Что на село Верховье ведет. Там нонча лекарня.

Тут Вика уж и сама вспомнила, что видела — видела! она этот вход в пещеры.

— Знаю, знаю, где это! — уверенно сказала она, — Так что же, бабушка, от того хода можно и в сам монастырь пробиться?

— Не знаю, милок, не знаю. Мы-то пробивалися.

Павел Павлович лежал в овраге лицом к дороге, смешно высовывая голову.