Виктория - Ромен Звягельский

Вика еще какое-то время смотрела из соломенной темноты на станцию и высившуюся за нею гору, на которой в рыжей хвое утопала ее родная хата. Так и не разглядев, не отыскав ее, Вика увидела, что в вагон запустили последнюю девушку, полненькую, с трудом закинувшую себя в эту ловушку — и дверь вагона, скрипуче проехав по рельсине, с грохотом закрылась за ней.

Когда глаза привыкли к темноте, девочки, молчавшие уже два часа, потихоньку разговорились.

— А я тебя знаю, — сказала та полненькая, что не могла вскарабкаться в вагон, — ты на районном конкурсе рисунка первое место заняла. Точно?

— Было дело, — кивнула Вика, — А ты откуда?

— Я с верхнего поселка, с улицы Радио. У нас в школе таких талантов нету. Меня соседка брала на конкурс посмотреть.

И тут Вика вспомнила, где она видела ее.

— Ася?

Девочка отшатнулась от стенки, посмотрела на Вику.

— А ты откуда знаешь?

— Это моя подруга. Я тоже с верхнего. Я тебя в огороде видела, и в магазине.

— А где же подруга твоя, увиливает от работы? — пошутила девочка, — Они хитрые, эти евреи.

Вику обожгло, злость физически ощутимо пробежала по ее жилам.

— Они, может, быть и хитрые, да вот только мы с тобой на немцев пахать едем, а она на дне котлована лежит, с пулей в сердце.

Вика замолчала, стараясь не дать волю слезам.

— Ты не сердись. Насчет евреев — это я за матерью повторяю. Мне Ася очень даже нравилась, — процедила девочка и вдруг стукнула кулаком по доскам пола, — Ненавижу! Этих гадов! Как бы их истребить всех, как их земля носит! Фашистов этих!

Она достала из мешка картошку, колбасу и огурцы. Расстелила перед Викой.

— Я когда нервничаю, должна поесть! Видишь, какая толстая, все поэтому. И засыпаю моментально. Мамаша меня доводит. А сама изводится, говорит, что мне все скандалы, как об стенку горох, мол, лягу и усну, а она всю ночь блох считает. А у меня реакция такая. Кушай, небось не успели картохи наварить.

Вика увидела, что место у белого глазка в досках освободилось и пошла, расставив руки, к противоположной стене.

Они проезжали красивый ровный пейзаж. Еще когда поезд тронулся, Вика поняла, что везут их в сторону Краснодара, Ростова, но никак не на юг. Она с тех пор, как привез их батя в Ходжок, помнила, с какой стороны пришел поезд, в какой стороне осталась Кубань, Темиргоевская, Плахов и Юрка Толстой.

Конечно, никто не мог знать, что там задумали немцы, что запланировали в своих железных фашистских мозгах, но приближение к замечательному городу Ростову радовало ее.

Крепкий немецкий состав бежал по краснодарской земле, огибая пушистые круглые деревья на коротких стволах, туманные луга, быстро перестукивал по мосточкам, по высоким насыпям над болотными топями, быстро просвистывал по широким лесным просекам и снова вырывался на равнину, где в утренней тяжелой дымке проступали сырые стога.

— Хоть бы нас разбомбило что ли по дороге, — вздохнул кто-то за спиной.

Другой голос отозвался:

— Чтобы не достались фашистам на растерзание. Я согласилась бы. Пусть бы наши налетели.

— Или партизаны бы поезд под откос пустили, — добавил третий голос, Глядишь бы и остались бы живы.

— Девчонки, а какой у нас по счету вагон?

— Шестой, чи седьмой.

— Уцелеем.

— А парни?

Все замолкли на минуту. Парни ехали в третьем и четвертом. В промежутке шли платформы с артилерией.

— Не, тогда не надо, — протянул первый голос.

— Ну, хватит, — раздалось над ухом Вики, — Дай другим посмотреть, подышать.

В вагоне, и правда, стоял затхлый воздух старой избы, который по мере потепления за пределами вагона, становился сухим и едким.

Девчонки просились в туалет, дубасили на полустанках в дверь, но никто не отвечал им. К вечеру многим пришлось делиться питьем и едой с соседками, которые не рассчитали провизии.

Все они уже рассказали друг другу по кругу, как их забирали, какие слезы лили матери, и Викечудился за поездом звук материнских рыданий.

Спать не хотелось. Вика полулежа сидела на прежнем месте, а Шура, Асина соседка, беспокойно посапывала, прислонясь головой к ее боку, подложив под ухо локоть.

Стало холодно, Вика давно уже надела свое старенькое фасонное пальто, накинула на себя поверх пальто шаль, укрыла ноги. На голову повязала другой платок, нащупав его в узле, тот стал маленьким: немного еды и валенки.

Она знала, чувствовала настолько, что чувство это можно было принять за достоверное знание, что зимовать в Ходжоке ей не придется.

Спустя два месяца она снова ехала в товарняке, набитом девичьими телами.

Поезд шел на Запад. Она стояла на ящике у маленького незастекленого окошка, что сиял белым светом неба, которое не подавало признаков жизни, как лицо умершего.

Обтрепавшаяся одежда ее была аккуратно заштопана: она одна из немногих догадалась взять с собой иголку и нитки.

Варежки она отдала Шуре еще в самом начале, когда их привезли в на окраину Ростова и выдали кирки и лопаты.

Сколько тут было народу!

Цепочки людей, молодых, угнетенных надзирающими стволами автоматов, долбили мерзлую землю. До самого горизонта уходили те цепочки. Кожа пристывала к стальным ломам, раздиралась неотесанными коренками лопат. Вика давно осознала, что она обречена опекать неповоротливую, неловкую, неприспособленную Шуру. Всякий раз, когда она внутренне возмущалась этой обузе, она вспоминала Асю. Она говорила себе, что это Ася послала к ней Шуру, и теперь она, Вика, обязана уберечь эту девочку от смертельных опасностей и тягот.

Их водили на окопы через весь город и однажды провели по улице, где они останавливались у отцовского брата. Улицы не было. От дома остался лишь первый этаж, точнее стена первого этажа с вывеской «Парикмахерская». Вике показалось, что она уловила тонкий запах одеколона, шедший из выбитых дверей и зияющих рам, но внутри дома не осталось ни намека на пакимакерский салон, там лежала груда обломков и щебня, отчего дом казался еще огромнее, еще мощнее, чем цельный.

Город стоял в руинах. Особенно заметно это было отсюда с окраины. Вика давно научилась смотреть на войну, как на данность, давно не переживала из-за собственной боли и постоянной близости человеческой трагедии.

Они с Шурой дружили молча, почти не разговаривали: обо всем уже было переговорено.

Вчера вечером им было велено быть наутро готовыми к отправке домой.

— Ну наконец-то.

Ликования их не было предела. Все они, человек пятьдесят, что уместились в этом помещении, в том числе и ростовчанки, так расшумелись, что в класс ворвалась надзирательница и гаркнула что-то по-немецки.

Шура в пылу восторга пошла на ту, уткнув кулаки в бока.

— Ты ж наша, ты ж русская, шо ж ты по-немецки гамкаешь?

Надзирательница, которая велела называть себя Эмма, беловолосая, короткостриженая, с ярко красными губами, сначала оторопела.

— Ты ж лучше смотри обратно учись по-русски, — продолжала Шура, которую уже одергивали сзади за платье, — А не то придут наши братья и батьки, незнамо шо с тобой сделають, так шоб ты хоть каялась по-русски.

Эмма ударила Шуру наотмашь, та откинулась назад, удержалась за парту.

— Сволочь продажная.

— Не трожьте ее, — попросили из передних рядов.

Вика не верила своим глазам, и что это нашло на ее тихую неуклюжую Шуру, что это нашло на нее? Она попыталась протиснуться к ней, обхватила за плечи, хотела увести подальше, к окну, но Эмма снова гаркнула:

— Ком цу мир! Одна! Цурюк!

Она отобрала девочку у подруги и вытолкала из класса.

Все оторопело смотрели на закрывавшуюся дверь, пока кто-то не выдохнул:

— Что это с ней? Не выдержала…

Заговорили о том, кто где живет, выяснилось, что половина девочек ростовчанки.

— Чтобы уж сегодня вас не отпустить… — задумчиво произнесла Вика, присевшим рядом на пол Лене и Вале. Они давно сбились в кружок, с самого приезда в эту школу. Ростовчанки уже жили в классе, иногда у школы, за оградой их поджидали родные: Валю Каталенко старшая сестра, Лену Красавину тетя.

У Вали никого не было на этом свете, кроме сестры, а у Лены все, кроме тети, имевшей еще двоих своих малышей, ушли на фронт. Валя была чем-то похожа на Шуру, тоже крупная, но ее крепкое тело не казалось таким рыхлым, наоборот, чувствовалась в нем физическая сила и энергия. Она и двигалась так живо, словно у нее в крови жил степной ветер. Лена была девочкой нежной, с длинными русыми косами, выгоревшими за лето, она была олицетворением женственности и наивности, однако в житейских вопросах оказывалась мудрее всех их вместе взятых.

На окопах их разбрасывало на сотни метров друг от друга, но после работы собирали их всегда в один и тот же отряд.