Девушка-праздник - Татьяна Алюшина

Первая волна слепого горя и болевого шока от потрясения отпустила Дашкин разум, смыв ужасные обвинения с себя, да и с других.

Господи, как это страшно, такая простота объяснения – накопившаяся серия ошибок в одном месте, в одно время! Накопленная всеми!

В этот день у нее начались кошмары. Она больше не могла спать, то есть вообще! Дашка закрывала глаза и видела летевший наперерез грузовик, несущий всем им смерть, улыбающееся Гришкино лицо, пляшущие пылинки в солнечном луче, и чужой металлический голос в мозгу начинал отсчет: «Раз… два… три…», и она дергала Гришку на себя – «четыре!». Все!

Она категорически отказалась от снотворного, требовала, чтобы ей показывали ампулы того, что колят, не слушала никакие суровые уговоры врача и мольбы Катьки.

Она не могла, не могла спать! Стоило закрыть глаза, и начиналось, как в ожившем ужасе: «Раз… два… три… четыре!»

По распоряжению Антона Ивановича Дарью перевели в отдельную палату, там была более широкая кровать, и Дашка, впадая в полузабытье, не выдерживая такого напряжения сознания и организма, металась на ней, как на пыточном столе, мучимая видениями катастрофы.

Ее состояние резко ухудшилось. Боль, начавшая вроде притухать, вернулась и стала изощренней, что ли. Дашка слабела с каждым часом, понимала это и сопротивлялась, как могла. Смотрела на букеты цветов, присылаемые Власовым по заказу из магазина, считала количество листьев, лепестков, чтобы не заснуть. Она ни с кем не разговаривала, отдала телефон Катьке, не в состоянии никого слышать.

– Отвечай всем, что на процедурах или сплю. Я пока не могу ни с кем говорить. Совсем не могу.

Катька продержалась два дня – тот, когда Дарья узнала правду, и до вечера следующего. И позвонила Власову, послав куда подальше Дашкин наистрожайший запрет сообщать кому бы то ни было, и Власову в первую очередь.

Игорь находился в нормальной такой, рабочей полной заварухе, сопутствующей данному времени года, порой еле ноги домой дотаскивал, еще и аврально стараясь сделать те дела, которые не требовали особой спешки, рассчитывая освободить на будущее время для Дашки.

Он через день разговаривал с Антоном Ивановичем, с Катей, знал, как идет процесс Дашиного выздоровления, посылал ей с водителем овощи, фрукты, ягоды, заказывал доставку цветов, когда разрешили держать их в палате, и каждый день звонил, часто по два раза, и, слыша ее голос, шутки, успокаивался ненадолго.

Но последние полтора дня вместо Дашки отвечала Катя, сообщая немного напряженным голосом, что Даша спит, или ее увезли на процедуры, или делают уколы. Он спросил, не изменился ли график лечения, Катя подтвердила: да, изменился. От перегруза Игорь списал все на естественную усталость Кати, и хоть что-то ему смутно не нравилось и вызывало напряжение, но вдаваться в выяснения он не стал.

А вечером, около девяти, Катя позвонила сама с Дашкиного телефона.

Увидев определившийся номер, он улыбнулся: ну, слава богу!

– Даша.

– Нет, Игорь Николаевич, это Катя.

Он перепугался до холодного пота, мышцы напряглись, как перед боем.

– Что? – жестко спросил Власов.

– Она узнала о погибших, – заторопилась Катя объяснить. – Были шок, истерика, и теперь она не спит, вообще не спит, вторые сутки, от снотворного отказывается. И ей стало намного хуже. Антон Иванович прислал психолога, Даша не стала с ним разговаривать. Лежит и молчит все время. И я не знаю, что делать! – заплакала Катя.

– Я сейчас приеду! – взял ситуацию в свои руки Власов. – А вы, Катюша, постарайтесь не паниковать. Все будет хорошо.

В темной палате горел ночник, терпко и насыщенно пахло медикаментами и цветами, расставленными на подоконниках и тумбочке.

Дашка лежала, прикрытая до подбородка простыней, положив левую ладошку на грудь, словно молила о чем-то Господа, не спала, смотрела в пространство. Власов подошел, придвинул к кровати стул, сел. Она взглянула на него глазами, полными горя, невыплаканных слез страданий, расширенными от боли черными зрачками. Он наклонился поближе, погладил ее по голове.

– Ну что? – спросил он обо всем сразу.

– Я не могу спать, – не жаловалась, а как бы тайну сообщила. – Когда закрываю глаза, вижу, как летит на нас грузовик, я единственная из всех, кто его заметил, понимаешь. Все смотрели на нас с Гришкой, а я почему-то кинула взгляд в окно и увидела этот грузовик. И в голове кто-то время отсчитывает таким жутким автоматическим голосом те последние перед столкновением четыре секунды.

Власов встал, приподнял ее на руки вместе с простыней, передвинул к краю кровати, запахнув на себе наброшенный на плечи белый халат, лег на койку рядом, с ее левого, менее пострадавшего бока, осторожно приподнял Дашину голову и, уложив себе на руку, обнял:

– Расскажи мне. Все, что помнишь про аварию, подробно, и что видишь, – потребовал он.

– Власов, это же страшно! Я спать из-за этого не могу, дышать, так это страшно, а ты говоришь расскажи! – и пожаловалась, и возмутилась Дашка.

– Ничего. – Он поцеловал ее чуть выше виска. – Вот ты расскажешь, и это перестанет быть таким страшным. Обещаю. Я же рядом, тебе ничего теперь не надо бояться. Начни с того, как ты оказалась на заднем сиденье.

Она помолчала, он ждал, взял ее левую, «молящую» ладошку в руку и ждал.

– Меня утащил Гришка… – заговорила Дашка.

Она рассказывала долго, подробно, припомнив массу самых мелких деталей, плакала, пугалась, переживая все заново. И как не могла дышать и уже умирала, но слышала, как он ее зовет, и возвращалась на его голос. Игорь успокаивающе покачивал ее, целовал тихонько, переживая вместе с ней все ее страхи и ужасы тех страшных часов отчаяния.

И холодел сердцем, осознавая, что она чудом выжила! Чудом!!

Дашка все говорила, говорила, и о том, как узнала о гибели ребят, и как растолковала ей про вину Катя. Власов незаметно нажал кнопку вызова медсестры. По заранее оговоренному с Антоном Ивановичем плану медсестра неслышно проскользнула в палату, Дашка заметила ее, только когда та откинула угол простыни, чтобы сделать укол.

– Не надо! – испугалась девушка.

– Не бойся, – легонько прижал ее к себе ободряющим жестом Власов. – Больше никаких кошмаров тебе не приснится. Я обещаю.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Дашка, но укол выдержала.

– Знаю, – уверил он тоном, которым мужчина ставит точку в любом споре. – Теперь тебе будут сниться только хорошие сны, можно про любовь.

– Сны про любовь, Власов, называются эротическими, – закрывая глаза, еще пыталась говорить Даша. – У меня нога и рука в гипсе и ребра перетянуты, я себе пока эротические сны позволить не могу, боюсь оконфузиться.