Замерзшая душа - Алёна Берндт

– Да, работаю, – ответила Варя, и ей от чего-то стало вдруг страшно, уж очень пристально и жутковато смотрели на неё черные глаза Марии.

– А, понятно, – сказала тихо Мария и прошлась вдоль прилавка, оглядывая товар, – Ну, дай мне конфет тогда.

– Каких конфет? Вот, выбирайте, – Варя повела рукой.

– А какие свежие и вкусные? Ну, вот этих давай что ли, – Мария указала на шоколадные конфеты в яркой обертке.

Варя взяла пакет, положила в него конфеты, сколько сказала покупательница, рассчитала покупку и протянула пакет Марии. А та смотрела на неё ничего не выражающими глазами, чуть улыбаясь, и сказала:

– Это сыну своему отнеси, я ему купила! – сказав это, женщина повернулась и вышла из магазина.

Варя стояла, остолбенев, с пакетом конфет в руках. Страх, отчаяние, боль – всё смешалось внутри, стучало беспокойное сердце в груди… Вот что об этом всём думать? Варя села на табурет и горько расплакалась, отбросив в сторону ни в чём не повинные конфеты.

Глава 18.

Варя теперь боялась. Боялась почти каждую минуту своей жизни. Боялась за сына, который оставался в садике, куда может войти любой человек из поселковых… боялась и за себя. Потому что знала, что она одна у своего сына, и если с ней самой что-то случится, судьба её Алёшки будет незавидна…

– Лида, она такая… страшная! Не кричала, ни слова плохого не сказала, но так страшно смотреть в её глаза, пустые, чёрные, – рассказывала Варя вечером забежавшей на чай подруге.

– Да не обращай ты на неё внимания, болеет человек. Меньше с ней разговаривай, да и всё. И не смотри на неё вообще, не провоцируй. Случай был, как-то Семён из района ехал, и девчонку прихватил по пути соседскую, Селиванниковых дочку. Она в техникуме там учится домой ехала, восемнадцать лет девчонке. Так вот просто её до дома подвёз, а Мария потом и самой Селиванниковой проходу не давала, и девчонку как только не полоскала, с кулаками на неё кидалась даже… Пока та замуж не вышла, тогда только Маша успокоилась. Да всё село уже знает эту Лыкову, привыкли.

Теперь, стоя за прилавком магазина, Варя со страхом поглядывала на входную дверь, но Мария больше не приходила. Пару раз забегала Инна Лыкова, и они обе с Варей, по молчаливому обоюдному согласию, делали вид, что не было между ними никакого разговора, и просто общались как продавец и покупатель.

А одним морозным солнечным утром в двери вошёл сам Семён Лыков и у Вари сжалось сердце – мужчина здорово сдал за то время, что они не виделись. Он был худ, бледен и небрит. Одет он был в старую куртку и большую лохматую шапку.

– Варюш, здравствуй. Как у тебя дела, как работа, нравится?

– Здравствуй, Семён. Спасибо, всё хорошо, благодаря тебе. Такой снег, как бы я тележку на шоссе таскала сейчас… А тут, в тепле, и не тяжело мне, посидеть можно в течении дня. Семён, если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было. Ты сам-то как?

– Да, приболел немного. Я на заимке у себя живу, вот, приехал продуктов закупить, и в аптеку зайти. Простыл, кашель донимает.

– А домой, когда? Вроде бы ведь жена у тебя на поправку пошла… Приходила в магазин недавно, за покупками. И дочка приходит.

– Домой я только сегодня, переночую – и обратно. Мы с Инной посоветовались, не будем провоцировать пока есть улучшение. Скоро младшая дочка приедет, Диана – вот я её поеду встречать, а потом обратно на заимку. На Новый год, вот может уж тогда и переберусь. Варюш… я тут для Алёшки кое-что привёз… Возьми пожалуйста. И тебе тоже небольшой подарок на новый год, увидимся или нет еще до праздника, неизвестно. Потому – сейчас привёз.

Семён достал из рюкзака детскую меховую шапку и унты. И протянул Варе белые заячьи варежки.

– Это всё мои трофеи, и шил тоже сам. Только унты другу заказывал, – с не скрываемой гордостью сказал Семён.

Варя погладила рукой белый гладкий мех варежек… Семён смотрел на неё, и она угадала своим женским чутьём, что соскучился этот сильный мужчина по обычной женской слабости, нежности и благодарности… по возможности о ком-то заботиться и видеть в ответ блеск в благодарных глазах… Так остро ощутила его пустоту и одиночество…, наверное, потому что сама теперь жила в такой же пустоте.

Молча подошла, обняла, прижалась к промёрзшей на зимней стуже его куртке, вздохнула и затихла, прошептав:

– Спасибо тебе, спасибо.

Осторожно, чтобы не спугнуть её, Семён провел рукой по её волосам, но обнять, прижать к себе не решился. Так и стоял, только на обветренном его лице отразилась тоска и боль, глубокая и безмерная…

– Ты себя побереги, простыл ведь весь, – сказала Варя, отстранившись и глядя снизу-вверх, в его лицо, – Остался бы ты дома, Семён, не езди в лес… Неспокойно мне за тебя, смотри, как кашляешь.

– Да ничего, мне уже лучше, температуры нет, – отозвался Семён чуть севшим голосом, то ли от кашля, то ли от волнения.

– Слушай, они просто чудесные! И для Алёши подарки такие, просто чудо! – Варя надела варежки, лицо её сияло, и она видела, что это мастеру приятно, – Как же ты с размером Алёшкиным угадал?

– Ну, я когда вас из больницы забирал, ладонью замерял его обувь, – Семён уже не мог скрыть улыбки, так ему была приятна реакция Вари на подарки.

– Ладно, пойду я в аптеку, да домой поеду, пока не стемнело. Надо еще в машине покопаться, пока есть возможность в тёплом гараже.

Попрощавшись, Семён забрал покупки – сахар, макароны, крупы и консервы – погрузил их в свою машину и уехал. А Варя осталась…

Тягостно и неспокойно было ей, томило что-то её душу, и сама Варя не понимала, что же так её беспокоит. Подумала, что же такое чувствует она к Семёну… странное чувство, не похожее ни на любовь, ни на жалость…. А просто ощущение, что рядом с тобой ходит такая же застывшая, изболевшаяся душа, и ищет, ищет, чем согреться… Но только ничего не греет, тьма и холод заперли душу глубоко-глубоко…

На следующий день у Варвары был выходной, и она не повела Алёшку в сад, оставила дома, и они вместе украшали дом к новому году. Варя достала с чердака коробку с мишурой и ёлочными игрушками, которыми она сама наряжала принесённую отцом ёлочку здесь, в этом доме…

– Мам, а