Жертвы Ялты - Николай Толстой

Вскоре по прибытии в лагерь некоторые начали требовать, чтобы им разрешили вернуться в СССР для участия в борьбе против нацизма. Они составляли петиции и посылали их английским военным властям, в советское посольство и военную миссию. По совету юрисконсульта МИД Патрика Дина пленным объяснили, что в проволочках повинны советские, а не английские власти, но это только подлило масла в огонь. Напуганные молчанием представителей своей страны и понимая все тяготы своего положения, обитатели Баттервика — их было около 550 — приходили все в большую панику. В петиции от 30 августа они жалуются:

«Нам выдали одежду военнопленных, мы считаем это оскорбительным». Петицию подписали те, кто был взят в плен в гражданской одежде: наверное, они боялись оказаться в одной компании с пленными, попавшими к англичанам в немецкой форме и тем себя скомпрометировавшими. Они отказались надеть выданную им форму военнопленных и объявили забастовку. Комендант лагеря приказал снять палатки бунтовщиков и посадить их на хлеб и воду. Некоторые тут же заболели, но, несмотря на зарядивший на сутки дождь, не проявляли никаких признаков слабости, хотя кое-кто все же Надел форму».

Как подчеркивалось в рапорте в военное министерство, «пленные настолько привыкли к суровому обращению в концентрационных лагерях на континенте, что очень сомнительно, чтобы на них подействовало наказание… Положение может изменить лишь визит представителя советского посольства или хотя бы весточка оттуда».

Отметив, что пленные немного успокоились («они надели штаны»), военное министерство настоятельно рекомендовало приложить все усилия к тому, «чтобы к этим русским военнопленным как можно скорее пришел кто-нибудь из советской миссии и разъяснил им их положение».

Напомним, что советская военная миссия несколько недель делала вид, будто никаких русских военнопленных просто не существует. (Бригадир Файербрейс ответил на это главе советской военной миссии Н. Харламову: «Я могу их вам показать».) Однако на дворе стоял уже сентябрь 1944 года, и советские представители наконец-то получили инструкции из Москвы: генерал-майору Васильеву из советской миссии предстояло посещение лагерей русских военнопленных в Йоркшире.

До этого советские представители должны были совершить обряд, неизбежно предшествовавший всем переговорам. Капитан Солдатенков, русский эмигрант, работавший в английской разведке и за деньги оказывавший услуги Советам, представил отчет из лагеря в Кемптон-парке об обширном заговоре, организованном русскими эмигрантами с целью воздействовать на лояльность советских военнопленных в отношении коммунистической партии и государства. Солдатенков утверждал, что нити заговора, задуманного Русской Православной Церковью зарубежом, дотянулись из Сербии до Лондона, а теперь уже — до лагерей на севере Англии. Возглавляли, дескать, этот заговор бывший командир московского гвардейского полка генерал Гальфтер, председатель эмигрантской партии «младороссов» Джордж Кнупфер и княгиня Мещерская. Правда, сомнительно, чтобы эта группа могла преуспеть в планируемой интриге: генерал и княгиня были уже в таком возрасте, что вообще ни о какой деятельности не могло быть и речи, а партию «младороссов» распустили за несколько лет до описываемых событий. А Кнупфер предположил, что за попытку подрывной деятельности был, вероятно, сочтен показ в соседнем городке старой кинохроники о коронации Николая II.

На самом деле рапорт капитана Солдатенкова предназначался для того, чтобы впоследствии, когда между советскими представителями и пленными в лагере установится контакт, объяснять страх пленных перед возвращением в СССР происками эмигрантов.

Комендант лагеря в Каттерике разрешил священнику лондонской православной церкви навещать военнопленных и совершать богослужение. Прибыв в Йоркшир, отец Михаил Польский, к своему немалому удивлению, обнаружил, что многие советские граждане прекрасно осведомлены о литургии. Служба проходила в большом бараке, куда битком набились военнопленные, и даже просоветски настроенные офицеры «внутреннего круга» с любопытством наблюдали за службой. Около семидесяти пленных исповедались и причастились. Затем отец Михаил побеседовал с ними и подарил музыкальные инструменты и собранные его прихожанами русские книги, не имеющие никакого отношения к политике. Он отметил, что пленных очень хорошо кормят, а английские офицеры поделились с ним надеждой, что русские увезут домой добрые воспоминания о британском гостеприимстве. Однако после жалобы Солдатенкова все визиты такого рода были запрещены.

Рассказ отца Михаила Польского подтверждает М. Кульман, русская эмигрантка, живущая в Лондоне. Она присутствовала на собрании, где около 50 женщин и мужчин слезно умоляли ее спасти их от репатриации. Они объяснили, что всех их ждет суровое наказание; но у М. Кульман создалось впечатление, что больше всего их пугала перспектива вернуться в страну безбожия. «Сталин хочет отлучить нас от Бога! — говорили они. — Мы тысячу лет жили с Богом, не может же советская власть переделать то, что существовало веками!» Но чем могла им помочь госпожа Кульман? Ей оставалось лишь бормотать бессильные слова утешения.

Не прошло и трех месяцев после прибытия пленных, как в лагерь приехал первый советский представитель. 8 сентября генерал-майор Васильев, новый глава советской военной миссии, объезжал Йоркшир с группой советских и английских офицеров, и англичане возлагали большие надежды на этот несколько запоздалый визит.

В первые два дня своей поездки генерал Васильев посетил лагерь Ваттервик, где находилось около 3 тысяч русских военнопленных, из которых 450 все еще бастовали. Те, кто служил в немецкой армии, построились на пустой площади, и генерал обратился к ним с речью. Он сказал, что советское правительство их не забыло и что все они в конце концов вернутся домой, хотя из-за трудностей с транспортом это дело несколько затянется. На этом он закончил свое выступление и стал отвечать на вопросы пленных.

— Что с нами будет, когда мы вернемся домой?

— Не волнуйтесь, — ответил генерал. — У нас всем места хватит.

— Знает кошка, чье мясо съела, — отозвался мрачный голос.

— Вам нечего бояться: вас ведь силой заставили служить в немецкой армии.

Кто-то выкрикнул из толпы:

— Никто нас не заставлял! Мы в вас стреляли! Но генерал был милосерден и снисходителен.

— Ну что ж, и в этом мы разберемся — отыщем виноватых и отделим их от невиновных. А вот это, — и он указал пальцем на немецкую форму одного из солдат, — бросим в печь.

— И нас вместе с нею, — не унимался мрачный голос.

Во время визита советских офицеров военнопленные держали себя в целом очень уверенно и даже вызывающе. Солдаты Русской освободительной армии обвиняли красноармейских генералов в том, что в 1941–1942 годах их бросили на произвол судьбы; с гордостью выставляли напоказ нашивки РОА; и когда к ним подошел советский полковник, отказались его приветствовать, а некоторые отдали ему честь в явно издевательской манере. В ответ на упреки полковника раздалась грубая брань.

Однако на следующий день все странным образом изменилось. Нашивки РОА были спороты, люди выглядели удрученными и недоверчивыми. Советские офицеры снова беседовали с ними — каждый с небольшой группой, стараясь изыскать доказательства того, что английские офицеры занимаются антисоветской пропагандой. После тщетных усилий им наконец удалось выудить кое у кого признание, что капитан Нарышкин, эмигрант, работавший в лагере переводчиком, говорил им, будто Сталина они больше не интересуют.

— Ах, Нарышкин, — задумался полковник Городецкий. — Это не белогвардеец ли?

Советская делегация тут же заявила протест в связи с высказываниями Нарышкина, и было решено прервать его контакты с военнопленными.

После отъезда советских представителей в лагере воцарилось смятение. Некоторых, правда, ободрили расплывчатые обещания Васильева, зато другие твердо заявляли, что скорее покончат с собой, чем вернутся на родину. Васильев произнес небольшую речь перед английскими офицерами, заявив, что англичане плохо обходятся с его несчастными соотечественниками, которые были вынуждены работать на немцев, при первой же возможности сдались в плен союзникам, а поэтому, мол, с ними надо обращаться гуманно. Вот ведь и в госпиталь кое-кто попал. И нельзя ли оплачивать труд пленных? А как обстоит дело с сигаретами, баней, дополнительными одеялами? Военное министерство отреагировало на эту речь весьма адекватно: в рапорте не без сарказма отмечалось, что «советское правительство вдруг решило выступить в роли благодетеля…».

На следующий день генерал Васильев со своей свитой прибыл в Стедиумкемп, в Каттерике. Здесь все шло тихо-мирно, пока комендант лагеря не вздумал похвалиться перед гостями собранием русских книг, которые привез для пленных отец Михаил Польский. Васильев пришел в ужас, и возмутительные сочинения Тургенева, Аксакова и Лермонтова были спешно отправлены назад, в русскую церковь в Лондоне.