Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

так стремился попасть в Рим, что торопливо проехал через Венецию, Ломбардию и Тоскану. Но в Виченце он остановился достаточно долго, чтобы ощутить классическую простоту и мощь архитектуры Палладио. Он решительно подтвердил свою антипатию к готике: «От всякого пристрастия к этим… табачным трубкам, нашим маленьким башням со шпилями и лиственными завершениями… я теперь, слава Богу, освобожден навсегда!..Палладио открыл мне дорогу к любому… искусству».61 По этой дороге он вернулся к Витрувию, которого изучал по изданию Галиани, нашего остроумного друга из Неаполя и Парижа. Классический стиль теперь стал его страстью, окрашивая его работы и мысли, переделывая некоторые прошлые произведения, такие как «Ифигения» и «Тассо», в классические формы и линии. В Венеции барочные дворцы казались ему нескромно аляповатыми, слишком женственно элегантными; и даже от ренессансных фасадов он отворачивался к реликвиям классической архитектуры и скульптуре в музеях. Но его горячая кровь откликнулась на цвет и гордость Веронезе и Тициана.

В Ферраре он тщетно искал дворец, в котором был заключен Тассо. Проведя три дня в Болонье и всего три часа во Флоренции, он промчался через Перуджу, Терни и Читта-ди-Кастелло и 29 октября 1786 года въехал через Порта-дель-Пополо в Рим. Теперь он почувствовал мимолетную скромность. «Все дороги открыты для меня, потому что я иду в духе смирения».62

Еще не владея разговорным итальянским, он искал немецкую колонию, и особенно художников, поскольку стремился научиться хотя бы элементам рисунка, живописи и скульптуры. Ангелика Кауфманн восхищалась его энтузиазмом и внешностью; она написала его портрет, подчеркнув черные волосы, высокий лоб и ясные глаза. Он завязал тесную дружбу с Иоганном Гейн-рихом Вильгельмом Тишбейном, который передал его нам в знаменитой книге «Гете в Кампанье»,63 Он непринужденно откинулся на спинку кресла, словно покорил Аркадию. Задолго до приезда в Италию Гете переписывался с этим художником; впервые они встретились 3 ноября, когда сошлись на площади Сан-Пьетро; поэт узнал художника и представился просто: «Я — Гете».64 Тишбейн описал его в письме к Лаватеру:

Он оказался таким, каким я его и ожидал увидеть. Единственное, что меня удивило, — это серьезность и спокойствие человека с такой яркой чувствительностью, а также то, что он умеет быть спокойным и домашним в любых обстоятельствах. Еще больше меня радует простота его жизни. Все, о чем он просил меня, — это небольшая комната, где он мог бы спать и работать без перерыва, и самая простая еда…Теперь он сидит в этой маленькой комнатке и работает над своей «Ифигенией» с раннего утра до девяти часов. Затем он отправляется изучать великие произведения искусства».65

Тишбейн часто направлял его в этих поисках, делал для него рисунки и обеспечивал ему копии наиболее известных картин; Гете сам делал наброски того, что ему особенно хотелось вспомнить. Он попробовал свои силы в скульптуре и смоделировал голову Геркулеса. Он признавал, что у него не было таланта к пластическим искусствам, но чувствовал, что эти эксперименты дали ему лучшее чувство формы и помогли визуализировать то, что он хотел описать.66 Он пролистал «Историю древнего искусства» Винкельмана: «Здесь, на месте, я нахожу ее очень ценной… Теперь, наконец, мой ум может спокойно рассматривать величайшие и чистейшие творения искусства».67 «История всего мира связана с этим местом, и я считаю… истинное новое рождение с того дня, как я вошел в Рим….. Мне кажется, я изменился до мозга костей».68 Тем временем он, похоже, наслаждался живым искусством, которое давали ему «изящные» модели, позировавшие в студиях.69 Его пребывание в Риме завершило ту деромантизацию, которая началась с появлением служебных обязанностей. Теперь беззаконие Гетца и слезы Вертера казались зрелому Гете признаками неуравновешенного ума; «Романтизм — это болезнь», — говорил он; «классицизм — это здоровье».70 Было что-то романтическое в его новом увлечении классическими мраморами, колоннами, капителями и фронтонами, чистыми линиями греческих статуй. «Если нам действительно нужен образец, мы всегда должны возвращаться к древним грекам, в чьих произведениях постоянно представлена красота человечества».71 Как и Винкельман, Гете видел только «аполлоническую» сторону греческой цивилизации и искусства — возвышение формы и сдержанности; он теперь почти игнорировал тот «дионисийский» экстаз, который так тепло окрашивал греческий характер, религию и жизнь и который в самом Гете говорил через его «даймона» и его любовь.

Именно в этом классическом восторге он переписал «Ифигению Таврическую» в стихах (1787), решив соперничать с Расином и даже с самим Еврипидом. Все еще лелея угли того огня, который разожгла в нем Шарлотта фон Штайн, он вложил в речи греческой принцессы нежность и самообладание немецкой баронессы. Он хорошо рассказал старую историю со всеми ее сложностями мифологии и генеалогии; он усилил драматизм, благоприятно изобразив скифского царя; и он осмелился изменить концовку в соответствии с редкой для греков идеей, что человек имеет моральные обязательства даже перед «варварами». Только те, кто свободно читает по-немецки, могут оценить спектакль Гете; однако Ипполит Тэн, француз, выдающийся критик, предположительно знакомый с драмами Расина, сказал: «Я не ставлю ни одно современное произведение выше «Ифигении в Тавриде» Гете».72

Воспоминания о Шарлотте в этой пьесе, а еще больше в «Торквато Тассо», которую он переписал в Риме, возродили его чувство к ней. Она была глубоко уязвлена его внезапным бегством в Италию и тем, что он оставил ее мальчика на попечение слуги; она сразу же забрала Фрица и потребовала вернуть все письма, которые она писала Гете. Он извиняюще писал из Рима (8, 13 и 20 декабря 1786 года); она послала ему (18 декабря) записку с «горько-сладкими» упреками; он ответил (23 декабря): «Я не могу выразить вам, как пронзает мое сердце то, что вы больны, и больны по моей вине. Простите меня. Я сам боролся со смертью и жизнью, и ни один язык не может выразить того, что происходило во мне». Наконец она сдалась. «Теперь, — писал он 1 февраля 1787 года, — я могу отправиться на работу в более счастливом настроении, поскольку у меня есть письмо от вас, в котором вы говорите, что любите и радуетесь моим письмам».

В том же месяце он вместе с Тишбейном отправился в Неаполь. Он дважды поднимался на Везувий; во время второй попытки небольшое извержение засыпало его голову и плечи пеплом. Он наслаждался классическими руинами Помпеи и восхищался простым величием греческих храмов в Паэстуме. Вернувшись в Рим, он отправился на корабле в Палермо, изучил классические храмы в