Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

что он приближается к нам, он остается Удаленным, как всегда; и, возможно, его взгляд, устремленный на нас, видит духов на нашем месте.53

А Леонора, величественная принцесса, которая принимает любовь поэта, но просит его сдерживать свой пыл в рамках протокола, вполне может быть Шарлоттой фон Штайн, удерживающей страсть Гете по ту сторону адюльтера. Тассо провозглашает — и здесь говорят оба поэта -

Все, что в моей песне достигает сердца И находит там отклик, Я обязан одному, и только одному! Ни один неопределенный образ не витал перед моей душой, приближаясь сейчас в лучезарной славе, чтобы снова удалиться. Я сам, своими глазами, видел образец каждой добродетели, каждой благодати.54

Герцог Альфонсо похож на Карла Августа, терпеливо переносящего истерики, влюбленности и грезы поэта, и, как и он, оплакивает задержку поэта в завершении обещанного шедевра:

После каждого медленного продвижения он оставляет свою задачу; Он постоянно меняется и никогда не может закончить55 —

в котором хорошо описана фрагментарная композиция Гете и его затягивание с «Вильгельмом Мейстером» и «Фаустом». Другая принцесса хвалит Альфонса-Карла Августа за то, что он дал Тассо-Гете возможность созреть, соприкасаясь с делами: и здесь восходят знаменитые строки:

Он изображает талант в штиле, характер в штреке.

«Талант формируется в тишине, характер — в потоке мира».56 Но в конце сопоставление двух поэтов исчезает: Тассо не проявляет способности Гете к плаванию в житейском потоке; он погружается в свое царство грез, бросает на ветер осторожность и соразмерность, сжимает в объятиях испуганную принцессу и сходит с ума, когда она вырывается из его объятий и из его жизни. Возможно, Гёте чувствовал, что обошел эту пропасть стороной.

Он часто думал об Италии как о побеге из ситуации, которая угрожала его разуму. Примерно в это время, в первой форме Вильгельма Мейстера, он сочинил для Миньона песню тоски, которая соответствовала скорее его собственным надеждам, чем надеждам Миньона:

Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn, Im dunken Laub die Gold-Orangen glühn, Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht, Die Myrte still und hoch der Lorbeer steht: Kennst du es wohl? Dahin! Дахин! Möcht ich mit dir, O mein Geliebte, ziehn!*

Веймар был прекрасен, но в нем не было тепла. А служебные заботы терзали душу поэта: «Горький способ зарабатывать себе на хлеб — пытаться установить гармонию среди раздоров мира».57 Придворная жизнь утомила его: «У меня нет ничего общего с этими людьми, как и у них со мной».58 Он частично отдалился от герцога, не в силах поддерживать герцогский ритм охоты и свиданий. Его единственная большая любовь была измотана временем и ссорами. Он чувствовал, что должен порвать с этими многочисленными узами, чтобы найти новые ориентиры и перспективы. Он попросил герцога об отпуске. Герцог дал согласие и согласился продолжать выплачивать Гете жалованье. Чтобы собрать дополнительные средства, Гете продал лейпцигскому Гёшену право на публикацию собрания своих сочинений. Было куплено только 602 комплекта; Гёшен потерял на этом предприятии 1720 талеров.

1 сентября 1786 года Гете написал Шарлотте из Карлсбада:

Теперь последнее прощание. Я хочу повторить вам, что очень люблю вас… и что ваше заверение в том, что вы снова наслаждаетесь моей любовью, возрождает радость моей жизни. До сих пор я многое переносил молча, но ничего не желал так сильно, как того, чтобы наши отношения приняли форму, над которой не имели бы власти никакие обстоятельства. Если этого не может быть, я не хотел бы жить там, где вы, а предпочел бы остаться один в том мире, в который я теперь отправляюсь.59

IV. ГЕТЕ В ИТАЛИИ: 1786–88 ГГ

Он путешествовал под псевдонимом «мсье Жан-Филипп Меллер», поскольку хотел избавиться от неудобств, связанных с известностью. Ему было тридцать семь лет, но он ехал не только с радужными надеждами молодости, но и гораздо лучше подготовленный, зная кое-что об истории и искусстве Италии. 18 сентября он написал Гердеру: «Я надеюсь вернуться заново родившимся человеком», а Карлу Августу: «Я надеюсь вернуться тщательно очищенным и гораздо лучше оснащенным человеком». Этим и другим друзьям он отправил «Письма из Италии», в которых до сих пор сохранилась аллегро итальянской жизни. Он предварял их старым девизом Auch in Arkadien — он тоже был теперь в Аркадии. Мы уже видели в другом месте, как он был благодарен солнечному свету; «Я снова верю в Бога!» — воскликнул он, въезжая в Италию.60 Но он любил и итальянский народ, его открытые лица и сердца, естественность его жизни, страсть и веселье его речи. Будучи не только ученым, но и поэтом, он отмечал на сайте метеорологические особенности, геологические образования, образцы минералов, разновидности животных и растений; ему нравились даже ящерицы, шныряющие по скалам.

Он