Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Гете написал, что «жалкие тучи, так долго разделявшие нас, рассеялись, и, я убежден, навсегда».13 Месяц спустя он добавил: «Я не знаю никого с более благородным сердцем и более либеральным духом»;14 А Шиллер отметил в 1787 году: «Гердер — страстный поклонник Гете, он почти боготворит его».15 Со временем Виланд и Гердер стали понимающими друзьями,16 и в салоне Анны Амалии именно эти двое, а не Гете или Шиллер, вели беседу и завоевали сердце вдовствующей герцогини.17

Занимаясь административными делами, Гердер занялся первобытной поэзией, собрал образцы у дюжины народов, от Орфея до Оссиана, и опубликовал их в антологии «Volkslieder» (1778), которая стала источником романтического движения в Германии. В то время как Гете готовил возвращение к классическим идеалам, формам и стилям, а также к сдерживанию эмоций интеллектом, Гердер советовал реагировать на рационализм восемнадцатого века и формализм семнадцатого века, обращаясь к средневековой вере, легендам, преданиям и обычаям.

В 1778 году Баварская академия присудила премию за лучшее сочинение «О влиянии поэзии на обычаи и нравы народов». Вклад Гердера был отмечен короной и опубликован Академией в 1781 году. На сайте автор проследил, как, по его мнению, ухудшилось состояние поэзии у евреев, греков и североевропейцев: из раннего бардовского выражения народной истории, чувств и идей в свободных и плавных ритмах она превратилась в «рафинированное» и схоластическое занятие, в подсчет слогов, подтачивание рифм, почитание правил и потерю жизненной силы народа в мертвящей искусственности городской жизни. Ренессанс, по мнению Гердера, отнял литературу у народа и заточил ее в судах, а книгопечатание заменило живого менестреля книгой. В другом эссе, «О духе древнееврейской поэзии» (1783), Гердер, ставший хорошим гебраистом, предложил читать Книгу Бытия как поэзию, а не как науку; он предположил, что такая поэзия может передать столько же истины через символизм, сколько наука через «факты».

Его религиозная вера с трудом сохранялась, несмотря на его обширные познания в науке и истории. В первый год учебы в Веймаре его подозревали в том, что он атеист, вольнодумец, социнианин, «энтузиаст» (мистик).18 Он прочитал «Вольфенбюттельские фрагменты Реймаруса», опубликованные Лессингом, и был достаточно впечатлен, чтобы усомниться в божественности Христа.19 Он не был атеистом, но принимал пантеизм Спинозы. В 1784 году он сказал Якоби: «Я не признаю внеземного Бога».20 Он вслед за Лессингом изучал и защищал Спинозу: «Должен признаться, что эта философия делает меня очень счастливым».21 Он посвятил Спинозе первые главы книги «Gott, einige Gespräche» («Бог, некоторые беседы», 1787); в этом трактате Бог утратил личную форму и стал энергией и духом вселенной, непознаваемым, кроме как в порядке мира и духовном сознании человека.22 Однако в трактатах, адресованных духовенству, Гердер признавал сверхъестественное свойство чудес Христа и бессмертие души.23

Он собрал разрозненные элементы своей философии в сравнительно упорядоченное целое в массивном шедевре, который он скромно назвал «Идеи философии истории человечества» (Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit), одной из эпохальных, основополагающих книг восемнадцатого века. Она вышла в четырех частях в 1784, 1785, 1787 и 1791 годах. То, что столь масштабное начинание должно было подойти к завершению на фоне служебных обязанностей Гердера, свидетельствует о сильном характере и хорошей жене. Так, Гердер писал Гаманну 10 мая 1784 года: «За всю свою жизнь я не написал ни одного труда, в котором было бы столько бед и изнурений изнутри и столько волнений извне, как в этом; так что если бы моя жена, которая является настоящим autor autoris [автором автора] моих трудов, и Гете, которому случайно удалось увидеть книгу I, не подбадривали бы меня и не побуждали продолжать, все осталось бы в аиде нерожденного».24

Часть I начинается с откровенно светской истории «сотворения мира», основанной на современной астрономии и геологии и не использующей Библию иначе как в качестве поэзии. Жизнь не возникла из материи, ибо материя сама по себе живая. Тело и разум не являются отдельными и противоположными субстанциями, это две формы одной силы, и каждая клетка любого организма в той или иной степени содержит обе формы. В природе нет видимого внешнего замысла, но есть внутренний замысел — таинственная и «совершенная решимость» каждого семени развиться в особый организм со всеми его сложными и характерными частями. Гердер не выводит человека из низших животных, но видит в нем члена животного царства, борющегося, как и другие организмы, за пропитание и выживание. Человек стал человеком, приняв прямой рост, который развил в нем сенсорную систему, основанную на зрении и слухе, а не на обонянии и вкусе; передние лапы стали руками, свободными для хватания, манипулирования, понимания, мышления. Высшим продуктом Бога или природы является сознательный разум, действующий разумно и свободно и предназначенный для бессмертия.

Часть II «Идей» начинается с предположения, что человек от природы добр; в ней возобновляются аргументы в пользу относительного совершенства и счастья первобытных обществ и отвергается кантовское, а позднее гегелевское представление о том, что государство — это цель человеческого развития. Гердер презирал государство в том виде, в каком он его знал. «В великих государствах, — писал он, — сотни людей должны голодать, чтобы один мог щеголять в роскоши; десятки тысяч угнетают и доводят до смерти, чтобы один коронованный глупец или мудрец мог осуществить свою фантазию».25

В части III Гердер превозносит Афины за их сравнительную демократию, которая позволила культуре распространиться среди многих слоев населения. Рим, построивший свое богатство на завоеваниях и рабстве, развил узкую культуру, которая оставила людей в нищете и невежестве. Во всей этой истории Гердер не видел Провидения: она была слишком злой, чтобы быть божественной. Бог, будучи единым с природой, позволяет событиям идти своим чередом в соответствии с естественным законом и человеческой глупостью. Тем не менее, в самой борьбе за существование из хаоса возникает некоторый прогресс; взаимопомощь, социальный порядок, мораль и право развиваются как средства выживания, и человек медленно движется к гуманной человечности. Это не значит, что существует непрерывная линия прогресса; этого не может быть, поскольку каждая национальная культура — это уникальное образование, со своим собственным характером, языком, религией, моральным кодексом, литературой и искусством; и, как любой организм, каждая культура, за исключением случайностей, имеет тенденцию расти до своего естественного максимума, после чего она приходит в упадок и умирает. Нет никакой гарантии, что последующие культуры превзойдут более ранние, но вклад каждой культуры лучше передается ее преемникам, и таким