Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

как он решил посвятить себя герцогу и делам герцога, он ведет себя с безупречной мудростью и житейской осмотрительностью».30 В 1778 году Гёте был повышен до мирного в то время поста военного министра, а в 1799 году — до полноправного члена Тайного совета. Он попытался провести некоторые реформы, но ему помешали корыстные интересы наверху и общественная апатия внизу; вскоре он сам стал законченным консерватором. В 1781 году он стал президентом Герцогской палаты. В 1782 году Иосиф II выдал ему дворянский патент, и он стал фон Гете. «В те дни, — рассказывал он Эккерману сорок пять лет спустя, — я чувствовал себя настолько довольным собой, что если бы меня сделали принцем, я бы не счел эту перемену столь заметной».31

С его политической карьерой переплелась самая продолжительная, интенсивная и пронзительная любовная связь в его жизни. Послушайте, как доктор Иоганн Циммерманн в ноябре 1775 года описывает одну из своих пациенток, совсем не похожую на медицинскую:

У баронессы фон Штайн, жены камергера и хозяина лошади, необычайно большие черные глаза высочайшей красоты. Ее голос нежен и подавлен. Никто не может не отметить на ее лице… серьезность, мягкость, доброту… добродетель и глубокую чувствительность. Придворные манеры, которыми она владеет в совершенстве, в ее случае превратились в редкую и высокую простоту. Она очень набожна, с трогательной и почти экстатической возвышенностью души. По ее изысканной осанке и почти профессиональному мастерству в танцах вряд ли можно предположить, что спокойный лунный свет… наполняет ее сердце умиротворением. Ей тридцать три года. У нее несколько детей и слабые нервы. Щеки у нее румяные, волосы совсем черные, цвет лица… итальянского оттенка».32

Шарлотта фон Шардт родилась в 1742 году и вышла замуж за барона Йозиаса Готтлоба фон Штайна в 1764 году. К 1772 году она родила семерых детей, четверо из которых уже умерли. Когда Гете познакомился с ней, она все еще болела от повторных беременностей, и ощущение хрупкости ее тела отразилось на скромности и сдержанности ее характера. Гете идеализировал ее, ибо в нем была кровь юноши и воображение поэта, привыкшего и получившего задание приукрашивать действительность; однако он не превзошел ее врача в прославлении. Она была чем-то новым в его женском розарии: она была аристократкой, в которой прекрасные манеры казались врожденными, и Гете видел в ней воплощение благородства. Одним из результатов их отношений стало то, что она передала ему манеры своего сословия и научила его самообладанию, непринужденности, умеренности и вежливости. Она была благодарна ему за любовь, вернувшую ей интерес к жизни, но принимала ее, как воспитанная женщина принимает обожание юноши на семь лет моложе себя — как боль роста жаждущего опыта и самореализации духа.

Это не было любовью с первого взгляда: через шесть недель после вступления в веймарский кружок он все еще писал стихи о «прекрасной Лили» Шёнеманн.33 Но 29 декабря 1775 года доктор Циммерман отметил, что Гете пробудился к «новым достоинствам и красотам Шарлотты». К 15 января он пытался сопротивляться зарождающемуся очарованию; «Я рад уехать и отвыкнуть от тебя», — говорил он ей; к 28 января он полностью сдался. «Дорогой Ангел, — писал он ей, — я не приду на суд. Я чувствую себя слишком счастливым, чтобы выносить толпу… Позволь мне любить тебя, как я люблю». И 23 февраля: «Я должен сказать тебе, о ты, избранная среди женщин, что ты поселила в моем сердце любовь, которая делает меня радостным».34

Она написала много ответных писем, но от этого первого периода сохранилось только одно. «Я так оторвалась от мира, но теперь он снова стал мне дорог, дорог через тебя. Мое сердце упрекает меня; я чувствую, что мучаю и себя, и тебя. Полгода назад я был так готов умереть, а теперь уже не готов».35 Он был в экстазе. «Тому, что делает со мной эта женщина, нет объяснения, — сказал он Виланду, — если только не принять теорию трансмиграции. О да, когда-то мы были мужем и женой!»36 Он воспользовался супружеской привилегией ссориться и мириться. Шарлотта — Циммерману, май 1776 года: «Неделю назад он удрал от меня, а потом вернулся переполненный любовью… Что он в итоге со мной сделает?»37 Очевидно, она настаивала на том, чтобы их любовь оставалась платонической, а он был слишком увлечен, чтобы оставить все как есть. «Если я не буду жить с тобой, — сказал он ей, — твоя любовь поможет мне не больше, чем любовь других людей, которые отсутствуют».38 Но на следующий день: «Прости меня за то, что я заставил тебя страдать. Впредь я постараюсь переносить их в одиночку».39

Он был в отчаянии, когда она отправилась на лечение в далекий северный Пирмонт, но, вернувшись, навестила его в Ильменау (5–6 августа 1776 года). 8 августа он писал: «Ваше присутствие оказало на меня чудесное воздействие… Когда я думаю, что вы были здесь, в моей пещере, со мной, и что я держал вашу руку, а вы склонялись надо мной… Ваше отношение ко мне одновременно священно и странно… Для этого нет слов, и глаза людей не могут этого понять».4 °Cпустя почти пять лет после их первой встречи он все еще был теплым. Так, 12 сентября 1780 года, одиноко в Цилльбахе: «Всякий раз, пробуждаясь от своих снов, я обнаруживаю, что все еще люблю тебя и тоскую по тебе. Сегодня ночью, когда мы ехали верхом и увидели впереди освещенные окна дома, я подумал: Если бы только она была там, чтобы стать нашей хозяйкой. Это гнилая дыра, и все же, если бы я мог спокойно жить здесь всю зиму с тобой, мне бы это очень понравилось».41 А 12 марта 1781 г:

Моя душа настолько вросла в вашу, что, как вы знаете, я неразрывно связан с вами, и ни высота, ни глубина не могут нас разлучить. Как бы мне хотелось, чтобы существовал какой-нибудь обет или таинство, которые связали бы меня с тобой зримо и по какому-то закону. Как это было бы ценно! И, конечно, мое послушничество было достаточно долгим, чтобы я успел все как следует обдумать… У евреев есть шнуры, которыми они обвязывают руки во время молитвы. Так и я повязываю на руку твой дорогой шнур, когда обращаюсь к тебе с молитвой и желаю, чтобы ты передал мне свою доброту, мудрость, умеренность и терпение.