Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

частного круга. Часть своего нового досуга он, по настоянию Рейнгольда, посвятил изучению философии Канта, которую он принял почти полностью, к удовольствию Гете и отвращению Гердера, и, возможно, с некоторым ущербом для поэзии Шиллера.

Теперь (1793) он опубликовал свое длинное эссе «О благодати и достоинстве», которое положило начало романтическому культивированию «прекрасной души». «Прекрасную душу» он определял как ту, в которой «разум и чувства, долг и склонность находятся в гармонии и внешне выражаются в благодати».100 Копенгагенские дарители, должно быть, были встревожены, получив в качестве компенсации за свой дар небольшой том под названием «Письма об эстетическом воспитании людей» (Briefe über dieästhetische Erziehung des Menschen, 1793–94). Отталкиваясь от концепции Канта о чувстве красоты как бескорыстном созерцании гармоничных форм, Шиллер утверждал (вместе с Шафтсбери), что «чувство, развиваемое прекрасным, облагораживает нравы», а эстетическое чувство становится единым с нравственным. — Утешительно читать в этом высказывании, относящемся к прекрасным дням Веймара, что Шиллер (как и Гете) считал свое поколение декадентским, погруженным в «глубокую моральную деградацию».101

Когда он вернулся от философии к поэзии, ему было трудно вернуть «ту смелость и живой огонь, которыми я обладал раньше;… критические дискуссии испортили меня».102 Но он настаивал на том, что «поэт — единственное подлинное человеческое существо; лучший философ по сравнению с ним — просто карикатура»;103 и возвысил до уровня небесного вдохновения функцию поэта учить и воспитывать человечество. В длинной оде «Художники» (Die Künstler, 1789) он описал поэтов и художников как проводников человечества к союзу красоты с моралью и истиной. В другом стихотворении, Die Götter Griechenlands («Боги Греции», 1788), он превозносит греков за их эстетическую чувствительность и художественные творения и с осторожной неясностью утверждает, что мир стал мрачным и уродливым после замены эллинизма христианством. Он уже попадал под чары Гете, как Гете попал под чары Винкельмана.

Вероятно, и для Шиллера, и для Гете романтизация Эллады была бегством от христианства. Несмотря на некоторые благочестивые отрывки, Шиллер, как и Гете, принадлежал к Aufklärung; он принял веру восемнадцатого века в спасение человеческим разумом, а не божественной благодатью. Он сохранил деистическую веру в Бога — личного только в поэзии — и туманное бессмертие. Он отвергал все церкви, как протестантские, так и католические. Он не выносил проповедей, даже проповедей Гердера. В эпиграмме «Моя вера» («Mein Glaube») он написал две знаменитые строки:

Какую религию я знаю? Keine von alien Die du mir nennst. Und warum keine? Aus Religion.

— «Какую религию я признаю? Ни одну из тех, которые вы мне назвали. А почему нет? Из-за религии».104 Он писал Гете 9 июля 1796 года: «Здоровая и прекрасная природа — как вы сами говорите — не требует ни морального кодекса, ни закона для своей природы, ни политической метафизики. Вы могли бы добавить, что она не нуждается ни в божестве, ни в идее бессмертия, чтобы поддерживать и сохранять себя». Тем не менее, в нем были факторы воображения и нежности, которые влекли его обратно к христианству:

Я нахожу, что христианство практически содержит в себе первые элементы самого высокого и благородного; и его различные внешние формы кажутся нам неприятными и отталкивающими только потому, что они являются искажениями самого высокого… Не было сделано достаточного акцента на том, чем эта религия может быть для прекрасного ума, или, скорее, что прекрасный ум может из нее сделать… Это объясняет, почему эта религия пользуется таким успехом у женских натур и почему только в женщинах она находит поддержку».105

Шиллер, как и Гете, не был физически создан для основательного язычества. Его лицо было красивым, но бледным, телосложение — высоким, но тонким и хрупким. Он не доверял суточным колебаниям погоды и предпочитал сидеть в своей комнате, куря и принимая нюхательный табак. Он противопоставлял себя Гете: идея против природы, воображение против интеллекта, чувства против объективного мышления.106 Он был одновременно робок и горд, сторонился враждебности, но всегда давал отпор; временами раздражителен и нетерпелив,107 возможно, потому, что осознавал, что его время уходит; часто критиковал других, иногда завидовал.108 Он был склонен морализировать по любому поводу и придерживаться высокого идеалистического тона. Приятно обнаружить, что он наслаждался эротизмом «Непристойных бижу» Дидро.109 В раннем письме к Гете он хорошо проанализировал свой собственный талант:

Поэтический ум обычно брал верх надо мной, когда мне следовало философствовать, а философский ум — когда я хотел поэтизировать. Даже сейчас часто случается, что воображение вторгается в мои абстракции, а холодный рассудок — в мои поэтические произведения. Если бы я мог овладеть этими двумя силами настолько, чтобы установить для каждой из них свои границы [как это сделал Гете], я мог бы еще надеяться на счастливую судьбу. Но, увы, едва я начал познавать и правильно использовать свои нравственные силы, как болезнь овладевает мной и грозит подорвать мои физические силы.110

Болезнь вернулась с яростью в декабре 1793 года; он выздоровел, но чувство, что вылечиться невозможно и следует ожидать повторных приступов, омрачало его настроение. 10 декабря он написал Кёрнеру: «Я борюсь с этим всеми силами своего разума… но меня все время загоняют обратно… Неопределенность моих перспектив;… сомнения в собственном гении, который не поддерживается и не поощряется общением с другими; полное отсутствие интеллектуального общения, которое стало для меня необходимостью»: таковы были душевные аккомпанементы его физических испытаний. От Йены до Веймара он с тоской смотрел на завидно здорового Гете, этого mens sana in corpore sano; там, чувствовал Шиллер, находился человек, который мог бы дать ему стимул и поддержку, если бы только лед между ними растаял, если бы только этот четырнадцатимильный барьер рухнул!

VII. ШИЛЛЕР И ГЕТЕ: 1794–1805 ГГ

Это произошло на мгновение, когда в июне 1794 года оба мужчины присутствовали в Йене на заседании Общества естественной истории. Встретившись с Гете на выходе из зала, Шиллер заметил, что выставленные на конференции биологические образцы лишены жизни и не могут оказать реальной помощи в