Жизнь замечательных времен. 1970-1974 гг. Время, события, люди - Фёдор Раззаков

Подготовительные работы над картиной начались в самом конце декабря 71-го, а в начале нынешнего года Коренев приступил к кинопробам. Стоит отметить, что, перед тем как начать работу над картиной, у режиссера было всего лишь несколько актеров, которых он собирался пригласить в ленту без всяких кинопроб. Это были великие старики МХАТа Михаил Яншин (профессор Волосюк) и Анастасия Георгиевская (учительница географии). Остальных исполнителей ему предстояло еще найти. Забегая вперед, скажу, что поиск будет кропотливым. Как мы помним, фильм был весьма насыщен персонажами: надо было найти полтора десятка актеров на роли учеников шебутного 9-го "А", десяток актеров на роли учителей и ряд других персонажей. Поэтому пробы начались без задержек — сразу после новогодних праздников. 4 января в коллекторе 10-го павильона "Мосфильма" перед взором Коренева предстали актеры: Виктор Проскурин (Авдотьин), Анатолий Шаляпин (Ляпишев), Лариса Барабанова (Нелли). Как мы теперь знаем, из перечисленных кандидатур режиссера устроит только Проскурин, который блестяще сыграет Ляпишева. На следующий день на кинопробы явится еще одна актриса, которая в итоге получит роль, — Наталья Гвоздикова (Полина).

5 января в Люблинском суде города Москвы состоялся суд над диссидентом Владимиром Буковским. На него из разных мест съехались более 60 правозащитников, которые своим присутствием хотели поддержать Буковского (были среди них и Сахаров с Боннэр). Однако никого из них в зал заседаний не пустили: едва они поднялись на второй этаж, как дорогу им преградила плотная шеренга гэбистов, для отвода глаз нацепивших на рукава повязки дружинников, старший из которых заявил, что свободных мест в зале больше нет. Тогда Сахаров потребовал вызвать к нему коменданта, чтобы тот провел в зал одного из них на предмет проверки заявления дружинников. Но коменданта так никто и не позвал. Вместо этого из толпы "дружинников" раздался возглас:

— Советский ли вы человек, академик Сахаров?

Суд длился несколько часов и закончился приговором Буковскому: 7 лет заключения и 5 лет ссылки. Выводили осужденного тайно — через запасную дверь. Когда его товарищи, томившиеся все это время в коридоре, попытались прорваться к нему, на пути у них вновь встали все те же "дружинники". Единственным человеком, кому удалось подбежать к машине, в которую сажали Буковского, был Петр Якир, крикнувший:

— Володя, молодец!

Два дня спустя Андрей Сахаров и Елена Боннэр приняли решение официально скрепить свои отношения. Причем, не желая широкой огласки этого события, они никого об этом не предупредили (Сахаров не поставил об этом в известность даже собственных детей, о чем потом очень сожалел). В ЗАГС молодожены отправились вчетвером, прихватив с собой двух свидетелей (чуть позже туда прибежала и дочь невесты Татьяна). Однако сохранить это мероприятие в тайне его устроителям так и не удалось: едва они пришли к ЗАГСУ, как увидели возле него полдюжины мужчин в одинаковых, очень хорошо сшитых черных костюмах. Это были сотрудники КГБ.

Вечером того же дня Сахаров и Боннэр вылетели в Киев, но не в свадебное путешествие, как могло кому-то показаться, а в рабочем порядке — им предстояла встреча с писателем Виктором Некрасовым. Тот вел переписку с главным психиатром СССР Снежневским (автором теории вялотекущей шизофрении, которую власть применяла и против диссидентов), и Сахаров с Боннэр надеялись, что эти письма будут полезны для кампании в защиту недавно осужденного Владимира Буковского.

8 января в Москве состоялась премьера 15-й симфонии Дмитрия Шостаковича. О том, как она проходила, рассказывает очевидец — друг композитора Исаак Гликман, который в тот день приехал в столицу из Ленинграда:

"На вокзале меня встретила прелестная Ирина Антоновна (супруга Шостаковича. — Ф. Р.), и мы на машине поехали домой, где нас ждал Дмитрий Дмитриевич. Выглядел он в это утро совсем недурно. Следуя своему старому правилу, он сказал, что чувствует себя хорошо, не "так себе", а просто хорошо, но за этим "хорошо" я услышал подтекст, примерно означавший: "хотите верьте, хотите не верьте".

После завтрака мы втроем отправились в Большой зал консерватории на генеральную репетицию Пятнадцатой симфонии. Репетиция не ладилась: заболел первый фагот, регулятора на месте не оказалось. Вынужденный антракт продолжался чуть ли не целый час. Дмитрий Дмитриевич нервничал, но никого не упрекал, никого не ругал, покорно сидел в зале и в фойе, дожидаясь оркестранта. Он ровным голосом несколько раз повторил: "Ты знаешь, за всю мою концертную жизнь такого происшествия, пожалуй, не было. Я Такого происшествия не припомню".

Наконец, оркестрант явился, и симфония зазвучала во всей своей красоте, драматизме и обаянии. Мне казалось, что цитаты из Россини и Вагнера, на которые Шостакович наложил свою печать, стали его собственностью.

Вечером состоялся концерт. На нем присутствовала "вся Москва". Атмосфера была торжественной и праздничной. Дмитрий Дмитриевич был внешне спокоен. Я сидел с ним рядом в шестом ряду. Он об этом заранее позаботился, ибо ему, вероятно, не хотелось иметь в качестве соседа случайного человека. В паузах Дмитрий Дмитриевич шептал мне несколько раз: "У Максима (сын композитора, выступавший в тот день в качестве дирижера. — Ф. Р.) все в порядке". По окончании симфонии началась овация. Весь громадный зал сверху донизу стоял и рукоплескал долго и неутомимо. Дмитрий Дмитриевич с трудом выходил на эстраду и покидал ее много раз. Оркестр вместе с Максимом приготовился бисировать финал, но Дмитрий Дмитриевич отослал оркестрантов за кулисы.

Выходя из Большого зала, я, теснимый непрошеным собеседником, попал в какую-то яму и повредил себе ногу, однако был в состоянии добраться до машины, и мы поехали в Жуковку. Дмитрий Дмитриевич по поводу моего падения сказал: "Надеюсь, это первая и последняя проделка Касьяна" (високосного года).

По случаю премьеры Ирина Антоновна устроила ужин, на котором были только свои. Дмитрий Дмитриевич, изменив своей привычке рано ложиться спать, оставался за столом до поздней ночи. Мы говорили о прошедшем концерте, и Шостакович, обратившись ко мне, сказал: "По-моему, я написал лихую симфонию". Слово "лихая" мне показалось неожиданным в его лексике.

На следующее утро Ирина Антоновна и я отправились на московскую квартиру. Дмитрий Дмитриевич вручил мне одну из своих палок и просил беречь ногу.

Поближе к вечеру меня посетил Юрий Николаевич Григорович, со знанием дела перевязавший тугим бинтом мою ногу, и мне стало легче ходить. В беседе он впервые заговорил о балете "Золотой век", который ему бы хотелось поставить, но лишь десять лет спустя это намерение было осуществлено…"

10 января кинорежиссер Григорий Козинцев пишет из Ленинграда письмо в Москву своему коллеге Сергею Юткевичу. Не стану цитировать весь текст, выделю лишь одно место, оно касается знаменитого японского кинорежиссера Акиры Куросавы, о котором в те дни по столице ходит масса противоречивых слухов:

"23 декабря прочел в парижской "Mond" в рубрике "Petites nouvelles" о том, что Акира Куросава покушался на самоубийство, перерезав себе горло… По слухам, это было не горло, а вены, и сейчас его жизнь вне опасности, хотя он до сих пор в больнице… вот тебе и "маленькая новость"!.."

12 января другой кинорежиссер — Андрей Тарковский записал в своем дневнике следующие строчки: "Вчера Н., Т. Сизов (директор "Мосфильма". — Ф. Р.) сообщил мне претензии к "Солярису", которые исходят из различных инстанций — от отдела культуры ЦК, от Демичева, от Комитета и от главка. 35 из них я записал… Если бы я захотел их учесть (что невозможно), от фильма ничего бы не осталось. Они еще абсурднее, чем по "Рублеву".

1. Показать яснее, как выглядит мир в будущем. Из фильма это совершенно неясно.

2. Не хватает натурных съемок планеты будущего.

3. К какому лагерю принадлежит Кельвин — к социалистическому, коммунистическому или капиталистическому?..

5. Концепция бога должна быть устранена…

9. Должно быть ясно, что Крис выполнил свою миссию.

10. Не должно складываться впечатление, что Крис — бездельник…

Весь этот бред кончается словами: "Других претензий к фильму не имеется".

Можно сдохнуть, честное слово! Какая же провокация… Что они вообще хотят от меня? Чтобы я вообще отказался работать? Почему? Или чтобы я сказал, что со всем согласен? Они же знают, что я этого никогда не сделаю.

Я совершенно ничего не понимаю…"

К слову о Тарковском. Вот уже месяц, как на широкий экран вышел его многострадальный фильм "Андрей Рублев", однако назвать его прокат широким не поворачивается язык — отпечано всего лишь 277 копий. Однако на фоне того, что этот фильм дожидался своего выхода к зрителю аж 5 (!) лет, это — огромное достижение. Между тем многие люди в те дни ломали головы над вопросом: какими причинами вызвано снятие запрета с картины? Весьма интересную версию по этому поводу высказал комментатор польского журнала "Культура", выходящего в Париже, Михаил Геллер, который связал выход "Рублева"… с китайской проблемой. Мол, как только обострились отношения советского и китайского руководства, так тут же на широкий экран хлынули фильмы, в которых люди с желтым цветом кожи стали выступать в образе врагов. Две последние новинки из этого ряда — фильмы "Русское поле" и "Андрей Рублев". Но послушаем самого М. Геллера: