Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

к тебе. В начале наших отношений ты был другим. Наши отношения уже некоторое время меняются, и теперь я вижу, что они деградировали от интеллектуального партнерства до отношений служанки и господина.

Ты когда-нибудь всерьез задавался вопросом, почему я такая, какой ты меня сейчас описываешь матери и друзьям, – мрачная, подавленная, ревнивая? Ты когда-нибудь задумывался, что значил для меня отказ от Лизерль? Или почему я не сдала дипломный экзамен? Думаешь ли ты сейчас о наших мальчиках? Боюсь, что не смогу не поделиться с тобой тревогой за их будущее. Отношения между людьми, включая отношения с собственными детьми, все меньше для тебя важны, особенно если обременяют тебя ответственностью. Ты желаешь только покоя. Я тебя понимаю, творчество требует покоя. Но для тебя наука – это одновременно и побег от реальности, особенно от отношений с близкими. Я оставила тебя, но на самом деле ты оставил нас, а вместе с тем и свою ответственность как мужа и отца – не какую-то абстрактную, а весьма конкретную. Тебе легче заботиться обо всем человечестве, чем о своих сыновьях. Тем не менее я благодарна тебе за то, что ты пообещал заботиться о нас финансово, раз уж я не могу сама. Видишь ли, так уж получилось, что я тоже не выкарабкалась из прошлого века, хотя и пыталась. Твоя бывшая жена Мица».

Вообще-то она так не подписывается. Это детское прозвище было только для родителей, Зорки и младшего брата Милоша. Ей не нравилось слышать его даже от подруг. Альберту она позволяла так себя называть, но это было давно. Теперь этой подписью она бы подтвердила, что помнит то маленькое проявление нежности, что оно для нее все еще что-то значит.

Но она ничего не напишет. Такое письмо было бы слишком мягким, слишком примирительным. Она так и не научилась выражать чувства в письмах. Как только переносила слова на бумагу, они преображались во что-то другое. Она слишком сдержанна. И время для примирения еще не пришло.

Милеве снова хочется чего-то сладкого, но нет ни повидла, ни конфет, чтобы хоть немного утешиться.

В Цюрихе их встретил летний ливень. Они приехали поздно вечером, но, к счастью, пансион находился рядом с вокзалом. Она едва сумела подняться на второй этаж «Аугустинерхофа», уложила сонных мальчиков в кровать и тут же сама погрузилась в сон. Утро наступило ясное. Ей бы не помешала чашечка крепкого черного кофе. В столовой уже собралось несколько жильцов. Читают газеты, обсуждают какое-то заявление. Милева наливает кофе, новости ее сейчас не интересуют. Надо распаковать багаж и заново обустроиться в Цюрихе.

К ней подходит пожилой мужчина. «Вчера Австрия объявила войну Сербии, – говорит он. Милева кивает, это ей уже известно. – Белград подвергся бомбардировкам», – добавляет мужчина.

Ее сразу же охватывает чувство, словно она несет ответственность за бомбардировки и начало войны. Она понимает всю тщетность надежды, что брат и друзья сумеют избежать худшего. Думает о подруге Хелене. Что будет с ней? Чувствует, как ее покидают силы, с которыми едва собралась в последние дни. Переезд в Берлин. Расставание. Возвращение. Теперь еще и война. Есть ли конец ее страданиям? Как пережить две войны: одну с Альбертом и другую, начавшуюся в Сербии? Слезы катятся по лицу. Она осознаёт это в тот момент, когда мужчина протягивает ей носовой платок. Встает из-за стола, возвращается в комнату и ложится на кровать рядом с Тэтэ. Он ворочается во сне. Она обнимает его – наверное, слишком крепко, потому что спящий мальчик отстраняется от нее.

В больнице

1916–1919

Милева слышит, как врачи, столпившиеся у ее кровати, вполголоса обсуждают, был ли у нее один сердечный приступ или несколько. Слушая их, она ощущает странное безразличие, как будто говорят о человеке, кого она не знает.

Опирается на приподнятые подушки и смотрит на свои руки, лежащие поверх простыни, на пораженные ревматизмом руки. Некоторые пальцы искривились, и она больше не может их распрямить. Большой палец правой руки распух, но боли она не чувствует. Собственные руки ей кажутся чужими. Она ничего не чувствует. Ей сделали обезболивающую инъекцию? В металлическом лотке на тумбочке пустой шприц, а рядом ваза с нарциссами. Как давно она лежит в этой палате? Милева пытается вспомнить, как сюда попала. Помнит сильную боль в левой руке, карету скорой помощи и беспокойство окруживших ее людей. Помнит медсестру, которая ее переодевает, ледяное прикосновение ткани к спине, чьи-то руки на лбу, а потом погружение в сон. Или это был обморок?

Скользит взглядом по белому металлическому каркасу кровати, потом по простыне. На кромке написано «Теодосианум»[41]. Милева снова и снова читает буквы, вышитые синей нитью. Шепотом произносит букву за буквой, как магическую формулу, которая, если ее повторить достаточное количество раз, убедит в том, что она действительно лежит в больнице, которая так называется, что все это происходит с ней именно на этом, а не на каком-то другом свете.

«Мне нельзя оставить детей одних, – думает она, – я должна вернуться, вернуться к ним как можно скорее».

Затем дотрагивается рукой до ближайшего предмета – стакана с водой. Прикосновение к гладкому, холодному стеклу успокаивает. Как только Милева сосредоточится на чем-то, кроме себя, она спасена.

Послеполуденная тишина навевает дрему, но Милева ей сопротивляется. Не может просто так спокойно лежать, пока не узнает, что с детьми. Она звонит, входит медицинская сестра. «Где мои дети?» Сестра примерно ее возраста. «Госпожа Эйнштейн, ваши посетители только что ушли. Они не хотели вас будить, оставили цветы, два прекрасных мальчика в сопровождении элегантной дамы. Отдыхайте, это сейчас самое важное».

Это Ида Гурвиц привела детей и принесла цветы? Или это был кто-то другой? Зорка? Возможно ли, что она приехала из Нови-Сада? Ей показалось, что она слышала голос Зорки сквозь сон, но, наверное, ей приснилось? Дело в том, что она месяцами не писала своим родным, а так не было заведено. Может быть, они встревожились и послали Зорку выяснить, что происходит? Или Альберт сообщил им, что она в больнице? Нет, это не могла быть Зорка, потому что никто не назовет ее элегантной, а дамой и подавно.

Еще с момента отъезда из Берлина Милева страдает нервным расстройством, и, когда ее состояние ухудшилось, она не хотела писать родным в Нови-Сад. Что им написать? Как объяснить им свое молчание, дурное настроение, печаль из-за расставания Альбертом? А теперь и болезнь, сразившую ее, что неудивительно, в самое сердце. И это не сразу после расставания