Джейн с Холма над Маяком - Люси Мод Монтгомери

а не от злодеев все беды этого мира. «Но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою»[25]. Предел мыслимой выразительности чувств на любом известном мне языке, Джейн… Руфь говорит это Ноемини, и такими простыми словами. Больше половины из них в один лишь слог. Тот, кто это писал, знал, как сопрягать слова и как экономно их использовать. Джейн, самые ужасные и самые прекрасные вещи в этом мире можно выразить в двух или трех словах: «я люблю тебя», «он скончался», «он пришел», «ее уж нет», «слишком поздно» – и все расцвело или рухнуло. «И замолкнут дщери пения…»[26] Тебе их совсем не жалко, Джейн, этих глупеньких беспечных дщерей пения? Думаешь, они действительно заслужили такое унижение? «Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его»[27]. Какое непомерное отчаяние! «Расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим»[28]. Ах, Джейн как же далеко многие из нас убрели от этих путей, и не найти нам обратной дороги, даже при самом горячем желании. «Что холодная вода для истомленной жаждой души, то добрая весть из дальней страны»[29]. Ты когда-нибудь испытывала жажду, Джейн? Настоящую жажду, когда тебя сжигает лихорадка, и Небеса для тебя – глоток холодной воды? Я испытывал, и не раз. «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи»[30]. Подумай, Джейн, о подобном Создании, когда тебя станут терзать всякие мелкие невзгоды. «Истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха»[31]. Самое страшное и содержательное высказывание из всех существующих, Джейн. Мы все боимся истины и свободы, поэтому они и убили Христа.

Джейн понимала далеко не все, что говорил папа, но все откладывала в голове, чтобы обдумать, когда вырастет. И потом всю жизнь ее продолжали посещать озарения, когда ей вспоминались те или иные папины слова. В то лето он читал ей не только Библию, но и стихи. Научил ее красоте слов. Папа читал слова так, будто пробовал их на слух.

– «Мерцание луны»[32] – одно из бессмертных словосочетаний в литературе, Джейн. Существуют словосочетания, представляющие собой чистое волшебство.

– Знаю, – ответила Джейн. – «На дороге в Мандалай»[33] – я прочитала его в одной из книг мисс Колвин. И «Труб эльфийских голос тихий»[34]. Мне от этого больно и приятно.

– А ты кое-что в этом соображаешь, Джейн. Вот только, Джейн, ну почему, почему Шекспир оставил своей жене лишь вторую по доброте кровать?[35]

– Может, ей именно вторая больше нравилась, – рассудила Джейн.

– Устами младенца… вот уж воистину. Хотел бы я знать, приходило ли это крайне здравое объяснение в головы комментаторам, бившимся над этой проблемой. Может, ты заодно догадаешься, кто была та смуглая леди[36], Джейн? Ты же понимаешь: женщина, воспетая поэтом, бессмертна. Например, Беатриче, Лаура, Лукаста, горянка Мэри. Они уж века как мертвы, а о них все помнят, потому что их любили великие поэты. Троя заросла травой, но Елену помнят доныне.

– У нее-то, небось, ротик был маленький, – чуть завистливо произнесла Джейн.

Папа умудрился не захохотать.

– Не такой уж маленький, Джейн. Ты что, представляешь себе богиню Елену с губками бантиком?

– А у меня правда большой рот, папа? – спросила Джейн. – Мне так говорили девочки в Святой Агате.

– Не такой уж большой, Джейн. У тебя щедрый рот… рот дающего, не взыскующего… рот искренний, дружелюбный… с очень отчетливыми уголками. В них ни признака слабости. Ты бы, Джейн, никогда не сбежала с Парисом и не устроила бы всей этой безбожной катавасии[37]. Никогда бы не отступилась от своей клятвы – ни в букве, ни в духе, даже в этом неправедном мире.

У Джейн возникло странное ощущение, что папа говорит про маму, а не про Елену из Аргоса. Зато слова про ее рот оказались весьма утешительными.

Папа читал ей не только великих. Однажды он принес на берег томик стихов Бернарда Фримена Троттера.

– Я с ним познакомился в Европе. Он погиб… Послушай его песню про тополя, Джейн:

Мне тополя всего милей, и в час последний мой

Пусть мне предстанет не закат над яшмовой стеной,

А ветра гул и тополей английских строгий строй.

– Что бы ты хотела увидеть, когда попадешь на небо, Джейн?

– Холм над Маяком, – ответила Джейн.

Папа рассмеялся. Так здорово было смешить папу… и так приятно. При этом Джейн довольно часто не понимала, над чем именно он смеется. Ее это совершенно не смущало, но иногда она задумывалась о том, не смущало ли это маму.

Однажды вечером папа читал стихи, пока не притомился, и Джейн робко спросила:

– А хочешь, я тоже продекламирую стихотворение?

И прочитала «Один младенец из Матьё». Без всякого смущения. Папа оказался изумительным слушателем.

– У тебя хорошо получается, Джейн. Очень даже недурно. Нужно кое-чему тебя подучить. Я когда-то и сам весьма бойко декламировал стихи первопоселенцев.

«Один человек, которого она не любила, когда-то очень хорошо читал стихи первопоселенцев». Джейн вспомнила эти слова. И поняла еще одну важную вещь.

Папа передвинулся туда, где в проеме между пламенеющими на закате дюнами было видно их дом.

– Вижу свет у Джимми-Джонов… и у Сноубимов в Голодном заливе… а в нашем доме темно. Идем, Джейн, осветим наше жилище. Кстати, там еще остался яблочный соус, который ты делала к ужину?

Они вместе отправились домой, папа зажег керосиновую лампу и сел к столу работать над своей эпической поэмой про Мафусаила или над чем-то еще, а Джейн зажгла свечу, чтобы поставить у кровати. Свечи она любила больше, чем лампы. Свечи так грациозно гасли, оставляя ниточку дыма. Обугленный фитилек заполошно мигал напоследок – и погружал тебя в темноту.

Приохотив Джейн к Библии, папа занялся перекладыванием истории и географии в живые картины. Джейн рассказала, что эти предметы всегда ей давались с трудом. Но прошло совсем немного времени, и из нагромождения дат и имен в какой-то невнятной, холодной древности история превратилась в дорогу времени, сотканную из интересных рассказов: папа поведал ей про старинные чудеса и про гордыню королей. Он излагал ей самые простые факты под рокот моря, и они окутывались тайной и романтикой, а Джейн понимала, что уже никогда этого не забудет. Фивы… Вавилон… Тир… Афины… Галилея… Все эти места теперь населяли настоящие живые люди, ее знакомые. А тем, что связано со знакомыми, очень легко интересоваться. География, когда-то сводившаяся к карте мира, оказалась не менее занимательной.

– Поехали в Индию, – говорил папа… и они отправлялись в путь.

(По ходу дела Джейн не переставала пришивать пуговицы к папиным рубашкам. Мама Мин очень серьезно относилась к пуговицам.)

Вскоре Джейн изучила все прекрасные страны, лежавшие далеко-далеко от Холма над Маяком. Вернее, так ей казалось после совместных странствий с папой.

– В один прекрасный день мы с тобой, Джейн, увидим их по-настоящему. Страну Полуденного Солнца… Разве тебя не завораживает это название? Далекий Китай… Дамаск… Самарканд… Японию в вишневом цвету… Евфрат, текущий меж упокоившимися империями… Восход луны над Карнаком… Лотосовые долины Кашмира… Замки на берегах Рейна. В Апеннинах, «туманных Апеннинах», есть одна вилла, я очень хочу, чтобы ты ее увидела, моя Джейн. Ну а пока давай нарисуем карту затонувшей Атлантиды.

– На следующий год я начну изучать французский, – похвасталась Джейн. – Мне, наверное, очень понравится.

– Безусловно. Ты откроешь для себя очарование разных языков. Считай, что это двери, ведущие