Безмолвная. Книга 3 - Константин Лёр

Повинуясь зову, спускаюсь вниз. Попутно отмечаю, как прибавилось народу. В основном это корейцы, съехавшие со всех уголков страны в поисках новых впечатлений или активно отдыхающие местные, но попадались и иностранцы. Люди подходили со стороны стоянки, быстро заполняющейся автомобилями, а некоторые спускались с вершины холма, по той же лестнице, что вела к резиденции, но не заканчивалась у её основания. Она поднималась на гребень, где ступеньки обрывались, и начиналась тропа маршрута, ведущего на юг. Судя по буклету, пролегал этот путь через обзорную площадку, с которой открывался ещё более роскошный вид, чем с башни «замка», и вела дальше, в глубину соснового леса, являющегося: «уникальным парковым комплексом» — если верить путеводителю. Что ж, возможно, когда-нибудь я туда схожу, но не сейчас. Мой путь идёт вниз.

Мощёная тротуарной плиткой стрела дороги, выныривает из-под сени деревьев к морю и плавно превращается в променад, создавая яркий контраст перехода от лесной суеты к морской безмятежности. Вот, ты наслаждаешься пением птиц и шумом ветра в кронах деревьев, наблюдаешь за жизнью лесных обитателей… и внезапно, их сменяют другие звуки, вместе с пейзажем, где, чтобы сфокусировать внимание, приходится пристально всматриваться в горизонт.

В полной мере ощутив весь спектр эмоций от подобного «душа», иду, размышляю о ненормальности своего состояния, вернее, это моя рациональная составляющая пытается заглушить зов стихии. С известным исходом.

«Должно быть, я сошёл с ума, если собираюсь лезть в холодную воду. Там от силы градусов шестнадцать», — навскидку прикидываю расклад и возможные последствия. Но Лира не обычный человек, в чём я неоднократно убеждался, и холод ей нипочём. Оставалась последняя проблема. Совсем мелкая, но неприятная: месячные. Вроде бы, в этот период нельзя купаться, но, как уже подмечал, кто меня остановит?

Торможу возле стилизованного сердца, торчащего из части секции забора в виде решётки с мелкой ячейкой, гадаю, что означает сия конструкция. Замочками на сетке закреплены несколько разноцветных пластиковых сердечек-брелков, видимо оставленных туристами, а на ободке фигуры, белым по красному читается надпись: «Ключ любви». Улыбаюсь, мысленно предположив, что он открывает… Хотя, найдётся и неочевидный смысл. Если встать строго напротив инсталляции и посмотреть сквозь неё, то можно увидеть «соседей», словно родственников, разведённых ссорою. А сердце — символ любви и примирения.

(ключ любви)

— Две Кореи обязательно снова будут вместе, ведь любовь сильнее ненависти, — слышу над ухом голос ачжосси в светлом костюме и такой же шляпе, идущего следом. Киваю, соглашаясь, но старик ещё не закончил говорить. — Агасси, ты ещё юна и не застала тот кровавый день, когда сын пошёл на отца, а брат на брата. И всё из-за прихоти кучки предателей, возомнивших себя вершителями судеб. Когда-нибудь, справедливость восторжествует, и мы пожмём друг другу руки, стирая со щёк слёзы радости и покаяния.

Дедок протяжно выдыхает, треплет меня по плечу иссушённой рукой и ковыляет дальше. Я следую его примеру, ибо нас поджимают желающие сфотографироваться у инсталляции. Отойдя на несколько шагов, слышу вдогонку презрительное: «Ключ любви означает не объединение хангук с пукхан, а символизирует любовь и привязанность друг к другу! Кто в здравом уме может мечтать помириться с предателями? Только вегугины и старики. Мерзость!».

Ухмыльнувшись в адрес комментатора — только художник знает истинный смысл, вложенный в своё творение — перехожу к следующей инсталляции. Их тут аж две сразу. В паре десятков метрах от сердца, будто играет у поверхности, иногда выпрыгивая из воды, отлитая в металле стайка рыб, и силуэт черепахи, смахивающий на массивный бублик на ножках.

«Тоже, что-нибудь любовное обозначает» — иронично предполагаю, разглядывая «бублик». И если с рыбой всё понятно — сайда водится в этих водах, то земноводное ставит меня в тупик: какая нафиг любовь! Приходится обращаться к пояснительной табличке подле.

(черепашка)

На пляже малолюдно. Основная масса зевак проходит по променаду, упирающемуся в гостиницу на первой полосе, а немногочисленные гуляки, рискнувшие пожертвовать комфортом, и заиметь несколько горстей песка в обуви, помешать мне осуществить задуманное никак не смогут.

Чуть-ли не на ходу избавляюсь от лишней одежды, бросаю её возле рюкзака: украдут? — наплевать, лишь бы быстрее оказаться в воде! Разбег… Без ахов, охов и стиснутых зубов, одним резким движением влетаю навстречу набегающим волнам, и… Глубина по пояс, и не думает увеличиваться! Позади слышу чей-то окрик, но из-за шума прибоя не разобрать. Не оглядываясь бреду, преодолевая сопротивление: десять метров от берега, двадцать, тридцать… Наконец, рельеф дна под ногами начинает понижаться — отлично! Отталкиваюсь и ныряю.

Не знаю, сколько я плыву под водой. Моё восприятие окружающей действительности кардинально меняется, а время замирает. Подобное уже случалось совсем недавно, в Жёлтом море, но сейчас, к невероятному слуху прибавляется ощущение безграничной свободы. Чистый восторг захлёстывает меня, и, несдерживаемый, безмолвным криком вырывается наружу. Словно брошенный в воду камень, кругами расходится, за секунды преодолевая десятки километров, постепенно затухая. Тишина. Восторг сменяется чувством тоски и одиночества. Никто меня здесь не услышит, и не придёт разделить эмоции — вокруг лишь пустая бездна. Тишина…

Внезапно, звук, высокий и пронзительный разрывает водную ткань, и радостной песней обволакивает тело, проникает в мозг. Тянусь ему навстречу, уже догадываясь, что за абонент на том конце.

Их восемь. Величественные гиганты, один за другим, они проявляются сквозь плотный покров воды и обретают очертания. Киты! Они окружают хрупкое человеческое тело, один за другим, осторожно подплывают, касаются, кто мордой, кто плавником, приветствуя, при этом, оглашая пространство щелчками и свистом. Тянут, подталкивают к поверхности! Цепляюсь за спинной плавник одного из гигантов, и вместе с ним совершаю пируэт над водой. И ещё один, едва удержавшись за скользкий покров. Остальные великаны, будто соревнуясь, кто выше выпрыгнет, повторяют трюк. В небо взмывают фонтаны воды и тёмные туши, на миг открывая взору белую грудку и бока.

Шум мотора вплетается в гомон, и витающее вокруг радостное настроение сменяется на страх. Меняется и тональность песен: опасность, смерть! Прекратив резвиться, киты быстро уходят на глубину, скрываясь от приближающейся лодки. Им невдомёк, почему их родственная душа остаётся неподвижно качаться на волнах.

Конец девятой главы.

Глава 10

Косон, двадцать восьмое апреля.

На берег я выбираюсь одновременно с подошедшим катером. Пока тот кружил на месте, где недавно резвились киты, погрузившись на дно я приходил в себя после неожиданного приступа. Благо, до поверхности было метров