Люби меня вечно - Джоанна Линдсей

— Это чудо благовоспитанности? Я не поверил, что у девушки нет никаких недостатков, и оказался прав: у юной леди есть один, но очень серьезный.

— Я и сама вспыльчива, — напомнила ему Кимберли, стараясь не выказать удовольствия от того, что Джейн его не заинтересовала. — Однако это не помешало вам…

— Ты — живая и отважная, милочка. Большая разница, имей в виду.

Конечно, Кимберли снова покраснела. Этот человек в последнее время отпускает ей слишком много комплиментов. Хотела бы она понять, почему. Может быть, он пытается загладить свою вину?

Но несколькими комплиментами за потерю невинности не отквитаться. Ей еще только предстоит расхлебывать последствия — придется обо всем рассказать тому, за кого она выйдет замуж. Впрочем, некоторые мужчины не в ладах с логикой, так что вполне вероятно, что он действительно пытается успокоить свою совесть.

— Ну, Джейн тут не единственная прекрасная женщина, — продолжила она. — Полагаю, вы без дела не сидели. Леди Эдит…

— Настолько глупа, что даже не замечает, когда делает из себя дурочку, — быстро перебил он. — От ее трескотни любой мужчина запьет уже через пару дней.

Кимберли чуть не кивнула — она думала то же самое. В ней боролись противоречивые чувства: раздражение из-за того, что он отметал ее доводы, и радость, что его ничуть не заинтересовали те женщины, за которыми, как она решила, он наверняка начнет ухаживать.

Но против Моники Элгар ему сказать будет нечего. Даже Кимберли против своей воли начала ей симпатизировать — такая она была милая. И ей действительно хотелось добиться от Лахлана признания, что он целовал кого-то еще. Будет неприятно это слышать, зато наверняка поможет ей перестать непрестанно думать о нем.

Поэтому она спросила:

— А как насчет Моники Элгар? Тут он вздохнул:

— Ты, может, и не заметила, Ким, но в этой леди не больше пяти футов роста. Каждый раз, когда я оказываюсь с ней рядом, меня так и подмывает взять ее на руки, как ребенка.

Она с досадой спросила;

— Тогда кого же вы целовали?

— Знаешь, милочка, никого.

— Почему? — недоуменно заморгала она.

— Может, потому что дожидался, когда ты одумаешься и пойдешь за меня.

У Кимберли на секунду остановилось сердце. Но почти сразу же она почувствовала неукротимый гнев; он опять ее дразнит, не желает сказать, с кем забавлялся теперь, продолжая тосковать по герцогине.

Она решительно надела перчатки.

— Ну, если это правда, Лахлан, — проговорила она с напряженной улыбкой, — мне, видимо, надо посоветовать вам не питать особых надежд.

Оскорбление явно не удалось. Он расхохотался.

— Знаешь, когда ты начинаешь злиться, милочка, у тебя глаза мечут зеленые искры! Очень соблазнительно.

— Соблазнительно? Он вздохнул:

— Какая же ты еще наивная! Беги, или я начну целовать тебя прямо здесь, не думая о том, что нас увидят.

Сначала она не поняла, что он имеет в виду, чем она его соблазняет. Откуда ей знать, может, он испытывает соблазн хорошенько надрать ей уши. Но последние слова она поняла прекрасно. И хотя бежать на коньках по снежному берегу было опасно, она умудрилась быстро вернуться на лед.

Она услышала у себя за спиной его негромкий смех — настроение на весь день испортилось. Неужели он снова ее поддразнивал? Ей это пришло в голову слишком поздно, когда ничего узнать уже было нельзя.

Глава 20

— Я все-таки думаю, зря мы не украли его распрекрасного жеребца, когда можно было, — ворчливо проговорил Джиллеонан, когда они с Лахланом остановились полюбоваться на пару молодых чистокровных лошадей, которых выезжали на кругу у ближайшей конюшни. — Он бы даже и не заметил: вон их у него тут сколько. И каждый год рождаются все новые. Цену бы за него дали отличную.

— Не так громко! — укоризненно напомнил ему Лахлан.

Он посмотрел направо, где у забора стояли еще двое гостей Шерринг-Кросса, тоже восхищавшихся великолепной парой. На самом деле гости были далеко и не услышали бы Джиллеонана — да они и не обращали внимания на шотландцев, поглощенные разговором о призовых чистокровках, которые выращивались и продавались здесь, в поместье герцога.

И все же он отошел вдоль забора еще на несколько шагов и только потом добавил:

— Не было смысла красть его лошадь, Джилл, он бы вернул ее так же, как вернул свою невесту. И кроме того, лошадей я не краду — ты это прекрасно знаешь.

Они говорили о герцоге Ротстоне и жеребце, на котором он ехал в тот день, когда Лахлан и его родичи остановили его карету, чтобы ограбить, — и Лахлан вместо денег забрал Меган. Сейчас Лахлан уже жалел, что не остался в тот день дома.

— Ну я так просто сказал, — признался Джиллеонан. — По-моему, ты недостаточно серьезно относишься к поискам жены.

Лахлан вопросительно поднял бровь.

— Почему это поиски жены и кражу лошадей ты связываешь друг с другом?

— А ты сам не видишь? — удивился Джиллеонан. — Да потому, что и то, и другое приносит деньги. Мы ведь ради этого здесь оказались — или ты забыл?

Лахлан нахмурился: не из-за ответа, а из-за вопроса.

— Скажи-ка, Джилл. Тебе кажется, что я несерьезно отношусь к моим обязанностям лэрда? Или теперь, когда мы живем среди англичанишек, у тебя появилась потребность все время ныть?

Джиллеонан немного смутился и даже вздохнул.

— Да, это из-за англичан, наверное. Тем более что мы здесь уже почти месяц. Так тебе никто не приглянулся с тех пор, как ты опомнился и отказался от герцогини?

На лице Лахлана отразилась досада, и он пробормотал:

— Угу, есть одна.

— Правда? Так что же ты не сказал? Когда ты сделаешь ей предложение?

— Уже сделал.

— И?

— Она не согласилась. Джиллеонан только фыркнул:

— Ну это не смешно, Лахлан. Любая была бы рада…

— Кроме этой.

Джиллеонан помолчал.

— Ты серьезно?

— Угу.

— Она… она обещана другому?

— Нет, я просто ей не нравлюсь. Джиллеонан чуть не расхохотался, видя удрученное лицо Лахлана, но все же сдержался и только покачал головой.

— Ну хорошо хоть, что сюда чуть ли не каждый день приезжают все новые претендентки, — спасибо твоей тетке. Найдешь другую, Лахлан. Слава Богу, что ты наконец-то выкинул из сердца герцогиню ради клана.

Лахлан хмыкнул про себя. Выкинул из сердца? Почему-то это оказалось совсем нетрудно — значит, Меган все-таки была права?

Неужели он все это время обманывался относительно своих чувств? Неужели он хотел ее только потому, что она была красива и исчезла прежде, чем он ее очаровал? Или, может быть, он передумал, когда узнал, что у нее с герцогом ребенок — и притом мальчик?

Ребенок, конечно, очень менял дело. Ведь герцог ни за что не согласился бы отдать своего наследника — и был бы абсолютно прав. А Лахлан не способен был бы разлучить мать с ребенком, каковы бы ни были его чувства к ней. Впрочем, он давно уже не пытался понять, каковы же его чувства. Их просто не стало — словно никогда и не было.