Копье и Лавр (СИ) - Кукин Федор

— Я вернейший и многоопытный флотоводец владыки, — сказал сквозь зубы Мараний. — Я крушил стены Димнора и разорял биссинские гавани, когда нынешние сатрапиды еще не родились на свет. Мое слово на море закон.

— Это так, Мараний, — чародей не трудился уже вставлять в речь вежливые эпитеты «почтенный» и «достойный». — Это так, когда ты ведешь по волнам чернь. Но, увы, дед твой был простым чайханщиком и потчевал путников жарким из ослиного пениса. Любой сатрапид сочтет позором подчиняться внуку такого человека.

Лицо Марания посерело. Его семья приложила немало усилий, чтобы при дворе забыли эту историю. Но от бледной гадины ничто не могло укрыться. Должно быть, бесы пустыни сходились с колдуном в безлунные ночи, чтобы нашептывать позорные тайны.

— Хеменовы кости!

Аббас II вскочил во весь рост, расплескав по плитам горячую воду. Наложницы спешно выскочили из воды и бросились прикрывать наготу повелителя роскошными одеждами. Император готов был взорваться от гнева и растерянности.

— По-твоему, чародей, мы не можем ни прекратить поход, ни отнять командование у наглого Джохара? Ты, видно, спутал нас с этой голозадой иштой, у которой нет своей воли!

Злосчастная бербарка как раз встала перед Аббасом на колени, чтобы повязать пояс на его одеяниях. Вне себя от ярости, император пнул ее коленом в лицо. Девушка вскрикнула и с шумом упала в бассейн; фонтан воды плеснул под ноги Маранию и Дарафаллу. Когда невольница вынырнула, с ее губ и ноздрей бежала кровь.

Уже в тот момент у Марания мелькнуло подозрение: почему безбожник так спокоен? Вспышка бешенства владыки не заставила колдуна даже моргнуть единственным глазом, черная фигура не сдвинулась ни на шаг. Чародей остался стоять, где стоял, и смотрел на императора с выражением спокойного любопытства.

— Так знай, Дарафалл: за свою дерзость ты и будешь расхлебывать эту куруфь!

Последнее слово означало на языке империи человеческие испражнения.

— Мараний, выйди вон!

— Но, мой император…

Взгляды Аббаса и Марания столкнулись, и у флотоводца похолодело в животе. Он понял, что испытай он терпение владыки еще хоть на минуту, и живым из дворца он уже не выйдет.

Мараний покинул зал для купаний с отвратительным чувством, что сегодня он проиграл очень важную битву.

А пакостнее всего было выражение лица Дарафалла, которое Мараний приметил прежде, чем покинул зал. На лице чародея читалось удовлетворение. Будто и гнев императора, и непрошенное приказание были именно тем, чего он ждал.

***

Усталый конь из отцовских конюшен промчался к причалу, сбавил шаг, остановился. Джохар оскалил зубы в гримасе раздражения: он узнал черный плащ и гладкое бледное лицо всадника.

— Да будет славным имя доблестного Джохара! — Баррад Дарафалл быстрым шагом подошел к принцу и склонил голову.

— Поди прочь, белая немочь. Я занят.

— Можно ли ждать праздности от принца, неутомимого духом! Увы мне! Не своей волей прибыл я тревожить могучего Джохара.

Безбожник поднял правую руку и показал принцу золотой перстень в форме солнечного диска. Знак императора, выдающий в предъявителе его личного посланца и доверенное лицо.

Джохар не признался бы в этом даже под пыткой, но в тот миг по спине его пробежал противный холодок.

— Что угодно отцу и владыке?

— Император знает о самовольном замысле принца. Поначалу неудовольствие его сулило… многие беды.

— Что же, ты пришел напугать меня?

— Вовсе нет. Я приехал сказать, что уговорил императора усмирить гнев на могучего принца. И милосердный владыка согласился с одним условием.

Такого ответа Джохар совсем не ожидал. Как бы ни был он слеп и равнодушен к чувствам нижестоящих, он знал: колдун ему не союзник, они всегда недолюбливали друг друга. Зачем же эта внезапная помощь?

— Что за условие?

— Славный принц должен взять меня с собой в поход.

Ярость Джохара была мгновенной и неотвратимой. Одним движением он схватил колдуна за ворот плаща и подтянул к себе, второй же рукой выхватил кинжал и приставил его прямо к бледному горлу.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Шакалье отродье! Задумал украсть мою славу? Прощайся с жизнью!

Кинжал уже надрезал белую кожу, из-под лезвия вытекла струйка крови.

Но Баррад Дарафалл даже не пытался защититься. Он спокойно заглянул в глаза принцу своим единственным, темным глазом.

— Мне ли, ничтожному, тягаться в славе с сыном величайшего из людей? Да будет спокоен пылкий Джохар. Лишь его имя будет выбито в летописи на Багровой скале.

— Чего же тебе тогда надо, гиена?

— Мне надо, — из голоса чародея пропала вдруг всякая льстивость, и холодная, чуждая злоба окатила Джохара, — чтобы ни один жрец, кудесник или ученый не выбрался из Орифии живым. Чтобы храмы Орифии сравняли с землей, священные тексты сожгли, а тех, кто не отречется от своих богов, перерезали до последнего человека. Таково желание моего сердца, и ради этого усмирил я гнев императора. Не слишком ли тягостна эта просьба для благородного Джохара?

Колдун и принц смотрели друг на друга. Два хищника, в умах которых зрели смерть и страдания многих.

Джохар разразился грубым смехом и убрал кинжал с горла.

— Клянусь бородой отца! Ты, колдун, уболтаешь и саму смерть! Будь по-твоему. Не велик труд вырезать еще десяток-другой ладдийцев, когда мы готовы захватить целый город!

С единственного зиккурата Вазиры раздался мелодичный призыв.

— Но полно, время преклонить колени. Убирайся с глаз моих. Завтра на рассвете будь на моем корабле.

Баррад Дарафалл поклонился с улыбкой.

— Да будет покоен сон великого мужа.

И человек в черном зашагал прочь от пристани. Ему не было дела до вечерних молитв.

Джохар же отправился в свои покои на флагмане. Там он задернул занавеси и преклонил колени в тишине просторной каюты.

— О Хемен, праотец мой, царь среди царей. Потомок твой молит тебя: направь путь мой, не дай угаснуть храбрости в сердце моем. Силой, что ты дал мне, несу я законы и послушание в земли беззаконные и бесчинные. Да будет же со мною рука твоя.

Где-то на западе прогремел одинокий раскат грома. Джохар не сомневался, что это Податель Законов услышал его и подает ему знак. Совесть его была чиста, а лежавший впереди путь честен и ясен.

В ту ночь Джохар Хеменид спал спокойно, как мудрец или праведник.

***

Солнце взошло на востоке, и первые лучи его отразились в золотом диске, вышитом на парусе флагмана. Все было готово к отплытию.

Дарафалл взошел на борт флагмана в сопровождении двух мрачных солдат и десяти стройных рабынь с Юга. Женщин тащили на борт за ножные цепи, как скотину на поводке. Невольницы покорно шагали, опустив глаза в землю.

Джохар не стал спрашивать, зачем чародею рабыни. Если белорожий хочет все плавание блудить и развратничать, это его дело. Невольниц спустили в трюм и там закрыли.

— Поднять паруса! Курс на Запад!

Багровые паруса развернулись и вспухли, поймав попутный ветер. Двадцать боевых кораблей отделились от пристаней Вазиры и вышли в открытое море. Массивными тенями заскользили они по волнам на Запад, к мирно дремлющей Орифии.

Глава 11. Жертвенник

Первый день после праздника Тоскара выдался просто кошмарным. Голова болела от похмелья сильнее положенного, радостный щебет дикарок и слишком яркое солнце раздражали и бередили нервы. Для всех в Стратегиконе ночь Тоскара стала кладезем счастливых воспоминаний и поводом для радости. Многие девушки уже обещали своим возлюбленным, что снова сойдутся с ними через полгода.

А Тамриз Хеменид весь день терзалась стыдом и ужасом.

Ночью она сразу уснула, изможденная любовью с дикаркой, и ни о чем не успела подумать. Но утром от правды было не спрятаться. Она забыла о долге и нарушила законы Хемена. Она возлегла с женщиной.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

На рассвете Тамриз бежала из комнаты подруги так быстро, будто за ней гнались демоны. Молясь, чтобы ее никто не видел, она заперлась в оружейной.