Поймать мотылька - Катерина Черенёва

Он смотрел на мою руку, а потом снова поднял взгляд на меня. Долго, не мигая, пока я стояла перед его огромным столом из чёрного дерева, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к пробковой доске. В оглушительной тишине кабинета я слышала только стук собственного сердца, похожего на обезумевшую птицу в клетке, и тихое, мерное тиканье антикварных часов на стене, отмеряющих секунды этой пытки. Он будто ждал чего-то. Моей реакции? Ошибки? Признания чего-то? Я не знала, и эта неизвестность сводила с ума. Я чувствовала себя актрисой на прослушивании, которой не дали сценарий.

Пару раз я физически ощущала его взгляд на своём затылке, когда сидела за столом. Это было похоже на физическое давление. Я резко поднимала глаза и встречалась с ним через стеклянную перегородку. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Там было пристальное, почти ненасытное любопытство учёного, наблюдающего за ходом решающего эксперимента. Он решал какую-то сложную задачу, и я, очевидно, была её главной переменной.

К середине дня напряжение стало невыносимым. Зудящим. Воздух в приёмной наэлектризовался до предела, казалось, вот-вот затрещит искрами. Резкий, властный звонок селектора заставил меня подпрыгнуть.

— Верескова, зайдите.

Я вошла в его кабинет, как на эшафот. Дверь за мной закрылась с мягким, герметичным щелчком, отрезая меня от мира. Сразу окутал его запах: дорогая кожа кресел, пыль от работающей техники и его холодный, терпкий парфюм с нотами можжевельника и перца. Запах власти. Запах вторжения.

Я стояла с блокнотом наготове, а он не спешил. Он медленно ходил по кабинету, заложив руки за спину. Мерный, тихий скрип его безупречных оксфордов по наборному паркету был единственным звуком. Он остановился у огромного панорамного окна. Его тёмный силуэт на фоне свинцового январского неба выглядел угрожающе монументально. Тишина затягивалась, становилась вязкой, липкой. Я слышала, как кровь стучит у меня в ушах, громко, оглушительно.

— На корпоративе вы произнесли интересный тост, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь. Голос был обманчиво-спокойным, почти ленивым, но я уловила в нём новую, едва заметную металлическую нотку триумфа. — Что-то про «выбор Повелителя». Необычная философия для ассистента.

Меня пробило током. Сначала ледяным, парализующим, потом горячим, обжигающим стыдом. Я замерла, вцепившись в блокнот так, что побелели костяшки пальцев. Эта фраза. Эта фраза. Цитата из нашей переписки с Обсидианом. Мой личный, тайный девиз, который я по глупости, опьянённая шампанским и минутной смелостью, произнесла вслух, обращаясь мысленно к нему, к Обсидиану. Но он… Кремнёв… он же никогда не слушал подобную чушь. Он презирал эти корпоративные ритуалы, всегда смотрел на всех со скучающим превосходством. Как он мог запомнить? Зачем?

— Это… просто слова, Глеб Андреевич, — пролепетала я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, оставляя после себя звенящую пустоту.

Он медленно обернулся. На его губах играла тень улыбки — хищной, знающей, — но она не коснулась глаз. Его взгляд был острым, как скальпель хирурга, готового к вскрытию.

— Никогда не говорите «просто слова», Верескова. Слова имеют вес. Особенно те, что мы выбираем для описания своей жизни. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в меня, отравить, пометить. — Это показывает вектор… наших желаний.

Я молчала, раздавленная. Воздух в кабинете сгустился до состояния геля, в котором я увязала, не в силах ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Это было похоже на допрос, но без единого прямого вопроса. Он не спрашивал. Он констатировал. Он играл со мной. Он что-то знал. Или догадывался. Но что? Что, чёрт возьми, он мог знать?!

И тут фрагменты сложились в единую картину. Вспышка молнии. Слепящая, беспощадная, выжигающая всё внутри.

Осознание было похоже на вспышку молнии, ослепляющую и пугающую. Корпоратив. Мой тост. Его внезапное внимание после праздников. Его изучающий взгляд, будто он сверяет два изображения — реальное и воображаемое.

Игра перешла на новый уровень. Новая, непонятная, страшная игра, правила которой устанавливал он один. И самое ужасное было в том, что я, кажется, только что осознала, что нахожусь на игровом поле. Не просто пешкой. А главной фигурой. Призом.

— Так вот, о проекте «Горизонт», — буднично, словно выключателем щёлкнув, продолжил он, возвращаясь к столу. Его голос снова стал деловым и отстранённым, как будто последних пяти минут пытки просто не было.

Я слушала его, механически кивала, моя рука сама что-то записывала в блокнот, но мой мозг лихорадочно, панически работал. Прежний страх перед начальником-тираном испарился, съежился до незначительной точки. На его месте зияющей раной появился другой страх, куда более глубокий и первобытный. Страх перед человеком, который смотрит на тебя и видит нечто большее, чем ты ему показываешь.

И ты понятия не имеешь, что он собирается с этим знанием делать.

Глава 14.1. Проверка на прочность

Следующие несколько дней превратились в холодную войну, где поле боя было моим рабочим местом, а я была единственным солдатом, не знающим ни правил, ни ставок, ни даже того, что война объявлена. Глеб больше не комментировал мои слова. Он отобрал у меня даже эту пытку, заменив ее на нечто худшее — свое молчание. Оно стало оружием тотального контроля. Он наблюдал.

Стеклянная стена, разделяющая наши кабинеты, превратилась из архитектурного элемента в одностороннее зеркало. Каждый раз, когда я поднимала голову от монитора, я натыкалась на его взгляд. Это был не просто тяжелый взгляд начальника. Это был луч сканера, медленно ползущий по мне, холодный и беспристрастный. Взгляд энтомолога, изучающего редкий, трепещущий экземпляр под мощной линзой. Он не выражал ни злости, ни раздражения. Только ледяную, почти научную оценку. Он задерживался на моих пальцах, когда я набирала текст; на том, как я поджимаю губы, сосредоточившись; на линии моей шеи, когда я отвечала на звонок. Я чувствовала себя не просто под микроскопом — я была образцом, который препарируют живьем, изучая его реакцию на разные, одному ему известные раздражители.

Он словно сверял меня с невидимым списком. Вот я невольно улыбнулась шутке курьера — его брови едва заметно, на миллиметр, сошлись на переносице. Оценка: негативная. Вот я сосредоточенно хмурюсь, вчитываясь в сложный договор, — на его лице проскальзывает тень… одобрения? Я не была уверена. Я не была уверена ни в чём, кроме того, что он видит меня насквозь, что он читает меня, как открытую книгу, и это одновременно парализовывало от ужаса и вызывало странное, извращенное волнение где-то глубоко внутри. Старая Тася съёжилась бы, рассыпалась в пыль от такого внимания. Новая Тася, воспитанная Обсидианом, заставляла себя расправлять плечи и встречать его взгляд, пусть всего на секунду, прежде чем снова