Жизнь замечательных времен. 1970-1974 гг. Время, события, люди - Фёдор Раззаков

Как ни странно, но эта гневная речь не произвела никакого впечатления — видимо, актер уже привык к подобного рода выпадам. Высоцкий только добродушно ухмылялся и кивал головой. В этот момент мысли его были далеко: то ли в Париже, куда укатила его супруга, то ли в Минске.

Когда друзья приехали к Турову, тот был приятно удивлен — он совершенно не ожидал приезда Высоцкого, да еще не одного, а с приятелем. Но, согласно законам гостеприимства, встретил их хлебом-солью. Отмечать приезд сели в кухне. Вскоре к режиссеру один за другим стали приходить друзья и коллеги, прослышавшие откуда-то о приезде столичной знаменитости. Батарея пустых бутылок угрожающе росла. Так продолжалось до вечера. Затем было решено продолжить застолье в каком-нибудь ресторане возле вокзала (обратный поезд в Москву отходил ночью). Когда Высоцкий садился в поезд, он уже был прилично «нагружен», однако чувства реальности еще не потерял. Карапетян, который хорошо знал привычки своего друга, понял, что ночь ему предстоит адова. Так и вышло.

Едва поезд тронулся, как Высоцкий стал буквально наседать на приятеля: мол, найди что-нибудь выпить. Тот юлил, как мог: дескать, где же я найду выпить ночью? Но Высоцкий был неумолим. В итоге Карапетяну пришлось делать вид, что он пошел переговорить с проводником. Вернувшись, объяснил: проводник — женщина, надо терпеть до утра. Высоцкий вроде бы угомонился и лег на полку. Но каждые полчаса просыпался, громко стонал, после чего хватался за сигареты. Пассажиры их купе (а с ними ехали девушка и какой-то командированый) то и дело просили прекратить это безобразие. Но Высоцкий их мало слушал.

Утром, мучимый похмельным синдромом, артист опять насел на друга: найди выпить. «Потерпи до Москвы», — стал уговаривать его Карапетян. «Не буду», — упрямо бубнил Высоцкий. Затем предложил: «Займи у нашего соседа. Объясни, что вопрос жизни и смерти». Карапетян вышел в коридор, где находился их сосед по купе. «Выручите нас, пожалуйста, — обратился он к мужчине. — Это артист Высоцкий. Ему очень худо. Одолжите десятку и оставьте адрес. Мы обязательно вышлем сегодня же телеграфом». Но сосед оказался настолько далек от творчества Высоцкого, что наотрез отказался одалживать не то что десятку, но даже захудалую трешку. Тогда Высоцкий стал уговаривать друга отдать ему по дешевку свою электробритву «Филипсшейв». Карапетян согласился. Но сосед и тут заартачился. Тогда Высоцкий кинул в бой последний козырь — свою пыжиковую шапку. Козырь сработал. И не удивительно: такая, шапка по тем временам была вещью остродефицитной и стоила несколько сот рублей, а Высоцкий согласился продать ее за пару червонцев. Во как жажда допекла!

Между тем приключения друзей на этом не закончились. Приехав в Москву, вечером того же дня Высоцкий потащил друга все в тот же ресторан ВТО. Там они мило посидели, после чего завалились домой к Карапетяну на Ленинский проспект (возле универмага «Москва»), Уложив гостя в гостиной на диване, Хозяин с женой удалились в крохотную спальню. Однако под утро их разбудил Высоцкий, который сообщил, что… спалил матрац. Оказывается, он лег спать с сигаретой и та упала на диван. Огонь тлеющей сигареты насквозь прожег матрац и перекинулся на обивку дивана. К счастью, Высоцкий в этот миг проснулся и принялся в одиночку бороться с огнем. Сначала он стал бегать на кухню за водой (он носил ее в ладонях), а когда это не помогло, схватил матрац в охапку и выпихнул его в узенькую боковую створку окна. И только потом помчался оповещать о случившемся хозяев.

Тем временем весьма драматические события разворачиваются вокруг пенсионера союзного значения Никиты Сергеевича Хрущева. Вот уже год как он надиктовывает на магнитофон свои мемуары, но только теперь КГБ озаботилось этим процессом. И все потому, что Хрущев замахнулся на весьма подробное освещение некоторых «темных» сторон деятельности руководства партии. Если бы мемуарист ограничился всего лишь периодом своего босоногого детства и юности, никакого криминала в этом усмотрено бы не было и его мемуары с большой охотой опубликовало бы любое советское издательство. Ан нет: Хрущев задумал осветить в книге всю жизнь вплоть до скандальной отставки в октябре 64-го. Естественно, появление таких мемуаров кремлевское руководство допустить не могло. Вот почему 25 марта Юрий Андропов специальной запиской под грифом «Совершенно секретно» докладывал в ЦК следующее:

«В последнее время Н. С. Хрущев активизировал работу по подготовке воспоминаний о том периоде жизни, когда он занимал ответственные партийные и государственные посты. В продиктованных воспоминаниях подробно излагаются сведения, составляющие исключительно партийную и государственную тайну по таким определяющим вопросам, как обороноспособность Советского государства, развитие промышленности, сельского хозяйства, экономики в целом, научно-технические достижения, работа органов госбезопасности, внешняя политика, взаимоотношения между КПСС и братскими партиями социалистических и капиталистических стран и другие. Раскрывается практика обсуждения вопросов на закрытых заседаниях Политбюро ЦК КПСС…

При таком положении крайне необходимо принять срочные меры оперативного порядка, которые позволяли бы контролировать работу H. С. Хрущева над воспоминаниями и предупредить вполне вероятную утечку партийных и государственных секретов за границу. В связи с этим полагали бы целесообразным установить оперативный негласный контроль над Н. С. Хрущевым и его сыном Сергеем Хрущевым… Вместе с тем было бы желательно, по нашему мнению, еще раз вызвать Н. С. Хрущева в ЦК КПСС и предупредить об ответственности за разглашение и утечку партийных и государственных секретов и потребовать от него сделать в связи с этим необходимые выводы…»

Эта записка навела большого шороху на членов Политбюро. Требовалось принять срочные меры против «распоясавшегося пенсионера», который вместо поливания цветочков в своем саду на даче пишет крамольные мемуары. Поэтому уже 27 марта на Политбюро было принято решение поручить Ю. Андропову и И. Капитонову лично переговорить с мемуаристом. Однако интрига на этом не закончилась, о чем речь еще будет идти дальше.

Заседание Политбюро «по Хрущеву» состоялось утром, а вечером в этот же день (в 19.00) по первой программе ЦТ началась трансляция хоккейного матча между сборными СССР и Чехословакии. Вот уже три десятилетия игры с участием этих команд считались принципиальными, однако никогда еще накал страстей на них не достигал такой силы, как это происходило последние два года. После того как в августе 68-го советские войска подавили демократическую революцию в Чехословакии, подавляющая часть чехов и словаков стала относиться к любому советскому человеку чуть ли не как к личному врагу. Эта ситуация перенеслась и на спортивные площадки. К примеру, до августовских событий 68-го Личная дружба связывала двух хоккейных вратарей: нашего Виктора Коноваленко и чехословацкого Владимира Дзуриллу. А после ввода советских войск в Прагу Дзурилла стал всячески избегать Коноваленко и однажды на одном из турниров, завидев его в коридоре, бросился бежать в другую сторону.

Что касается чемпионата мира-70, то во время первой игры с нашей сборной, которую чехословацкие хоккеисты проиграли 1:2, в большом ходу были удары исподтишка, словесные оскорбления. Но матч 27 марта стал еще более скандальным. Примерно в середине матча, когда наши уже уверенно вели со счетом 4:0, игрок чехословацкой сборной Вацлав Недомански (в 1967 году, к 50-летию Советской власти, ему присвоили звание заслуженного мастера спорта СССР!) через плечо нашего капитана Вячеслава Старшинова плюнул в лицо Александру Мальцеву. Этот эпизод удалось поймать объективом фотоаппарата одному из шведских корреспондентов, и уже на следующий день этот снимок был вынесен на первую полосу газеты «Экспрессен». Стоит отметить, что вопиющий поступок Недомански так и не позволил чехословакам переломить ход игры, и тот матч завершился для них позорным проигрышем 1:5.

В тот же день, 27 марта, по Москве поползли слухи о письме академика Андрея Сахарова (написал его в соавторстве с физиком Валентином Турчиным) на имя Брежнева, Косыгина и Подгорного с требованиями расширения демократии в Советском Союзе (всего 14 требований). Это письмо Сахаров написал несколько недель назад и хотел, чтобы оно было коллективным. Ему не хотелось, чтобы кто-то заподозрил его в маниакальности (к тому времени он уже написал несколько писем в поддержку тех или иных гонимых властями людей). Копии письма Сахаров отослал своим коллегам по Академии наук. Всего их набралось 13 человек. И, видимо, кто-то из них проговорился. Академиков стали тягать на самый «верх» и изводить вопросами, что да как. В итоге все академики письмо подписывать отказались. Однако каким-то образом оно вскоре стало распространяться по Москве в «самиздате» (в ЦК КПСС письмо поступило еще 19 марта).