Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Я повесил трубку. Мне пришлось поднять Ножку и посадить её на переднее сиденье. Она продолжала лизать моё лицо, пока я ехал к дому Данте. Одна из загадок вселенной заключается в том, почему собаки всегда пытаются облизать ваши губы.

Двенадцать

КОГДА Я ДОБРАЛСЯ ДО ДОМА ДАНТЕ, то снял Ножку с сиденья грузовика и поставил её на тротуар. Она без проблем взобралась по ступенькам и лизнула в лицо сидящего там Данте.

— Сегодня утром мать прочитала мне акт о беспорядках. Эта женщина может читать лекции так, как никто другой во всём Западном полушарии. — Моя работа — напоминать вам, что у того, что вы делаете, есть последствия, какими бы маленькими или значительными эти действия ни были. Я не позволю тебе очаровывать свой жизненный путь, потому что это обман. В жизни, ради которой стоит жить, нет коротких путей. Ты знаешь, Ари, она как пламя в ночи. Не имеет значения, налетит ли ветер или буря, потому что никакая буря не настолько сильна, чтобы погасить пламя, которым является мама.

Я хотел сказать ему что-то важное, но не знал как. Поэтому я просто прошептал:

— Данте, однажды ты станешь этим пламенем. Может быть, ты уже это пламя.

— Может быть, ты видишь то, что хочешь видеть.

— Разве это грех?

— Может быть, Аристотель Кинтана. Просто может быть.

Тринадцать

КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ, мама была на кухне и готовила запеканку с энчиладой. Две запеканки с энчиладой. Одну красную, другую зелёную.

— Мам, а по какому случаю вся эта еда?

— Я отнесу её в дом Ортегасов и принесу соболезнования Лине.

— Почему люди приносят еду, когда кто-то умирает? Откуда это взялось?

— Твой отец назвал бы это поведением иммигранта.

— Что это вообще значит?

— Большинство людей, которые приехали в эту страну, приехали сюда потому что не могли заработать на жизнь в своих странах. Люди были бедны. Когда кто-то умирал, приходило много людей, и семьям нечего было им предложить. У людей есть гордость, так что они заходили и приносили еду. Нет ничего лучше, чем делиться едой, есть с людьми. И это превращает похороны в своего рода праздник.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Это называется — жизнь, Ари.

Я подумал, что мать всегда разговаривала со мной и рассказывала разные вещи. Не думаю, что я когда-либо слушал хоть что-то из того, что она говорила. В тот момент мне было стыдно за себя. Мне всегда хотелось сбежать от её присутствия, как будто я был каким-то пленником. Мне всегда хотелось уйти из дома, не потому что мне было куда идти, а потому, что я просто хотел уйти.

Наблюдая, как моя мама накрывает запеканки, которые приготовила, алюминиевой фольгой, я подумал, как легко теперь быть рядом с ней. Она была умной и интересной, у неё было чувство юмора, и вещи, которые не имели значения, не расстраивали её и не портили ей день. Раньше я думал, что она хотела, чтобы я был кем-то другим. Но это не она хотела, чтобы я был кем-то другим. Этого хотел я сам. Она подталкивала меня и бросала вызов. И мне это не нравилось. Но она это делала не потому что хотела испортить мне день. В чём-то она была похожа на мать Данте. Они оба ожидали, что их сыновья станут порядочными людьми, и собирались сделать всё, что в их силах, чтобы это произошло. И они, чёрт возьми, точно давали нам знать, когда у нас это не получалось.

Мне нужно было сделать домашнее задание, но я решил пойти с мамой, чтобы выразить Ортегам наши соболезнования.

— Почему именно сегодня, если похороны назначены на завтра?

— Потому что, — сказала она, — это наша традиция — окружать скорбящих нашей любовью. Наше присутствие дает им утешение, когда они чувствуют себя безутешными. Это важно.

Когда отец вёз нас к Ортегам, он сказал, что у него есть теория о важности посещения похорон.

— Похороны, — сказал он, — гораздо важнее свадеб. Люди не запомнят, были ли вы на свадьбе их сына, но они запомнят, если вас не было на похоронах их матери. В глубине души они будут чувствовать боль от того, что вы не были рядом с ними, когда они больше всего в вас нуждались. И хорошо помнить, что мы не только оплакиваем умерших, когда идём на похороны, мы празднуем их жизнь.

Я сидел на заднем сиденье, и мама повернула голову и подмигнула мне.

— У твоего отца плохой послужной список, когда дело доходит до свадеб. Но когда дело доходит до похорон, его присутствие безупречно.

Отец издал нечто, напоминающее смех.

— Лилиана, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты разговариваешь как школьная учительница?

— Может быть, это потому, что я одна из них. Мой муж, с другой стороны, уволился из армии восемнадцать лет назад, а всё ещё ругается так, словно он рядовой.

— Я не так уж часто ругаюсь, Лилли.

— Только потому что ты не так много говоришь.

Они были игривы. Точно так же, как мы с Данте иногда были игривы, когда разговаривали.

— Чего ты не понимаешь, так это того, что ругань доставляет мне такое же удовольствие, когда я становлюсь старше, как это было, когда я был в возрасте Ари. Это единственная часть меня, которая всё ещё остаётся ребёнком. Во мне слишком много взрослого. Вьетнам убил большую часть мальчика, который был у меня внутри. Но где-то во мне всё ещё живёт частичка того мальчика, и ему нравится ругаться.

— Это одно из самых трогательных оправданий ругани, которые я когда-либо слышала, — в её глазах стояли слёзы. — Ты никогда не говоришь о войне. Тебе следует делать это почаще. Если не для себя, то для меня.

— Я стараюсь, Лилли. Я очень стараюсь. И ты знаешь, что даже до войны я был не очень разговорчив. Но я умею слушать.

— Да, это так, — сказала она и вытерла слёзы с глаз. — Как раз в тот момент, когда я думаю, что знаю о тебе всё, что только можно знать, тебе удается меня удивить. И я думаю, что это очень манипулятивно. Ты заставляешь меня влюбляться в тебя снова и снова.

Я не мог видеть лица своего отца, но знал, что он ухмыляется.

Одна небольшая поездка на машине, и ты узнаёшь о своих родителях кое-что, что знал, но на самом деле не знал. Что им удавалось сохранять любовь друг к другу в течение тридцати пяти лет. Я часто слышал, что один человек в браке любит больше, чем другой. Откуда на самом деле можно это узнать? Думаю, во многих браках было очевидно, что одному не все равно, а другому наплевать. Но в случае с мамой и папой я бы назвал это жеребьевкой.

И что такого было в человеческих существах, которые хотели измерять любовь так, как если бы это было что-то, что можно было измерить?

В стране дружбы

Каждый человек, каждый из нас — подобен стране. Вы можете возвести вокруг себя стены, чтобы защититься, не впускать других, никогда никому не позволять навещать вас, никогда никого не впускать внутрь, никогда никому не позволять увидеть красоту сокровищ, которые вы носите внутри. Возведение стен может привести к печальному и одинокому существованию. Но также можно принять решение выдавать людям визы и впускать их, чтобы они могли сами увидеть всё богатство, которое вы можете предложить. Вы можете решить позволить тем, кто навещает вас, увидеть вашу боль и то мужество, которое потребовалось вам, чтобы выжить. Впускать других людей, позволять им увидеть вашу страну — вот ключ к счастью.

Один

КОГДА Я БЫЛ МАЛЕНЬКИМ мальчиком и заходил в комнату полную людей, я считал их. Считал, пересчитывал — и никогда не понимал, зачем это делал. Я потратил уйму времени на подсчёт людей, и в этом подсчёте не было никакой цели. Может быть, я воспринимал людей не как людей, а просто как цифры. Я не понимал людей, и хотя тоже был человеком, я жил далеко от них. Без всякой причины я подумал об этом, когда мы подъехали к дому Ортегасов. Я знал, что дом будет полон людей, и эти люди были людьми, а не числами, и что у них есть сердца. Именно сердца привели их туда.