Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Ты лучшая собака в мире, Ножка. Самая лучшая собака на свете, — она лизнула мою руку. И мы оба заснули.

Я видел сон о брате, о сёстрах и обо мне. Мы сидели за кухонным столом, разговаривали и смеялись, и все мы выглядели очень счастливыми. Когда я проснулся, я улыбался. Но я знал, что это был всего лишь сон, и также знал, что он никогда не сбудется. Жизнь не была кошмаром, но и хорошим сном не была тоже. Жизнь вовсе не была сном. Она была тем, в чём мы все должны были жить. Как я собирался прожить свою жизнь? И Данте, на что была бы похожа моя жизнь без него?

Я проснулся рано, и Ножка пошла на кухню, следуя за мной. Я сварил кофе, выпил немного апельсинового сока и достал дневник:

Дорогой Данте,

Я не знаю, почему я не хотел говорить об этом с тобой, хотя мы оба понимали, что сын Эммы умер от СПИДа. Я мало что знаю об этой болезни, но я знаю, что именно так умирают геи. Я смотрю новости по вечерам со своими родителями, и никто из нас никогда не разговаривает. Твоя мама, вероятно, много знает об этом. Я не знаю, видели ли вы заголовок в — Нью-Йорк таймс, который читала Эмма, в котором говорилось: — Сталкиваясь с эмоциональными страданиями от СПИДа. Я слышал, как папа сказал маме, что четыре тысячи мужчин умерли от этой болезни. Мать сказала, что это было нечто большее. Сорок тысяч геев, Данте. Я думаю, печаль Эммы и то, как грациозно она справилась со своим горем, действительно тронули меня. А вчера, когда мы вернулись и погрузились в наши маленькие драмы, то забыли о картине, которую она нам подарила. Я думаю, мы должны повесить её сегодня в твоей комнате.

Мир для нас небезопасен. Есть картографы, которые пришли и составили карту мира таким, каким они его видели. Они не оставили нам места, чтобы написать наши имена. Но вот мы здесь, мы в этом. В этом мире, который нас не хочет, в мире, который никогда нас не полюбит, в мире, который предпочел бы уничтожить нас, а не освободить для нас место, хотя места в нём более чем достаточно. Для нас нет места, потому что уже решено, что изгнание — наш единственный выбор. Я читал определение для этого мира, и я не хочу, чтобы это слово жило внутри меня. Мы появились на свет, потому что так хотели наши родители. Я думал об этом, и в глубине души я знаю, что родители привели нас в этот мир по самым чистым причинам. Но независимо от того, как сильно они любят нас, их любовь никогда не приблизит мир ни на дюйм к тому, чтобы приветствовать нас. Мир полон людей, которые глупы, подлы, жестоки, вспыльчивы и уродливы. Я думаю, что в мире, в котором мы живём, есть такая вещь, как истина, но я чертовски уверен, что не знаю, что это такое. И есть дохрена придурков, которые думают, что это нормально — ненавидеть того, кого они хотят ненавидеть.

Ты центр моего мира и это пугает меня, потому что я не хочу растворяться в тебе. Я знаю, что никогда не расскажу тебе ничего из этого, потому что, ну, потому что есть вещи, которые мне просто нужно сохранить. У мужчин, умирающих от СПИДа, есть плакат с надписью — молчание = смерть. Мне кажется, я знаю, что это значит. Но для такого парня, как я, тишина может быть местом, где я свободен от слов. Ты понимаешь это, Данте? До того, как я встретил тебя, я ничего не думал о словах. Они были невидимы для меня. Но теперь, когда слова видны, я думаю, что они слишком сильны для меня.

Теперь моя голова загромождена словами, загромождена любовью и загромождена слишком большим количеством мыслей. Интересно, узнают ли когда-нибудь такие люди, как я, на что похож мир?

Я закрыл дневник и допил кофе. Потом переоделся в спортивную одежду. На лице Ножки было печальное выражение.

Я поднял глаза и заметил, что мама наблюдала за мной.

— Снова разговариваешь с собакой?

— Да.

— Я читала, что люди, которые разговаривают с собаками, более сострадательные, — она расчесала мои волосы пальцами. — Удачной пробежки.

Мне хотелось поцеловать её в щеку. Но я этого не сделал.

Я побежал. Я бежал так, как никогда раньше не бегал. Я убежал, может быть, от гнева, а может быть, и от любви. Или, может быть, потому что бегать не всегда было плохо. Можно бежать и убегать до тех пор, пока ты снова не вернёшься домой.

Девять

Я СМОТРЕЛ НОВОСТИ с отцом.

Это был способ провести с ним время.

И то, что он смотрел в новостях, действительно вывело его из себя. Я никогда по-настоящему не видел его гнев, и был рад, что он сердился не на меня. Они взяли интервью у ветерана, который нападал на всех протестующих, маршировавших по улицам Сан-Франциско. Мужчина сказал, что он развязал войну не для того, чтобы все эти извращенцы могли получить свой шанс проявить неуважение к собственному правительству и разгромить улицы. — Пусть они переедут в Китай.

И отец сказал:

— Хотел бы я усадить этого засранца прямо здесь, в этой гостиной, и поговорить с ним как мужчина с мужчиной, ветеран с ветераном. Он бы не разговаривал как такой надменный засранец. Я заставлял бы его читать Конституцию и Билль о правах вслух, просто чтобы я знал, что он это понимает. Потому что, очевидно, он никогда не читал эти чёртовы штуки.

Он встал со своего стула и снова сел. Затем снова встал. И снова сел.

— Меня бесит, когда люди ведут себя как эксперты, только потому что они сражались на войне. Они назначают себя говорить от имени всех нас. И теперь этот мудак думает, что у него есть право приглашать людей переезжать в Китай. Я скажу вам кое-что о многих из нас, ветеранов: мы любим жаловаться на наше правительство. То, что только ветераны заслужили право делать это — чушь собачья.

Я и забыл, как сильно отец любил ругаться.

— Те люди, которые маршируют в Сан-Франциско, не извращенцы, они граждане, что умирают от эпидемии, которая унесла больше жизней, чем было убито на войне, в которой он и я сражались. А правительство и пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Почему? Потому что они геи, и я думаю, для некоторых это означает, что они не люди. Но когда мы ввязались в войну, они сказали нам, что мы сражаемся, чтобы защитить свободы, которые у нас есть. Они не сказали нам, что мы боремся только за людей, которые согласны с какой бы, чёрт возьми, ни была наша политика.

— Знаешь, я видел, как много молодых людей погибло на той войне. Я держал на руках не одного умирающего молодого человека. И некоторые из них были ненамного старше тебя. Они умерли, их кровь пропитала мою форму, их губы беззвучно стучали под горячим дождем в джунглях. Им не довелось умереть в своей собственной стране. Они умерли на земле, которая им не принадлежала. И они умерли с вопросом в глазах. Они были мужчинами не более часа, и они умерли на руках другого солдата, который был единственной семьей, которая у них была. Чёрт возьми, они должны были быть дома, играть в баскетбол или целовать своих подруг или парней, целовать всех, кого они любили. Я знаю, что на многих из нас, участвовавших в войнах нашей страны, смотрят как на героев. Но я знаю, кто я такой и я не герой. Мне не нужно быть героем, чтобы быть мужчиной.

Мой отец плакал. Он говорил дрожащими губами.

— Знаешь, чему я научился, Ари?

Он посмотрел на меня. Я мог видеть всю его боль, и я знал, что он вспоминал всех людей, которые там погибли. Он носил их с собой, потому что таким человеком он был. И теперь я понял, что он жил с этой болью каждый день своей жизни.

— Я узнал, что жизнь священна, Ари. Жизнь, чья угодно жизнь, жизнь каждого священна. И этот мудак выступает по телевидению, рассказывая всему миру, что он не сражался за них, потому что они этого не заслуживали. Что ж, это именно то, за кого он боролся. Он боролся за их право быть услышанными. И его жизнь не более священна, чем их.

Всё, что я должен был сказать, прозвучало бы дёшево. Мне нечего было сказать, что могло бы исцелить его боль и разочарование. Я ничего ни о чём не знал.

Он вытер слёзы с лица рукавом рубашки.