Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Полагаю, ты не думал, что твой отец может так много говорить.

— Мне нравится, когда ты говоришь.

— У твоей матери это получается лучше, чем у меня.

— Да, но в этом не хватает чего-то, что есть у тебя, а у неё нет.

— Чего?

— Она не любит ругаться.

Он расплылся в улыбке, которая была лучше, чем смех.

— Твоя мать считает, что мы должны быть более дисциплинированными в словах, которые используем. Она не верит в насилие ни в какой форме. Она считает, что ругань — это форма насилия. И она терпеть не может, когда люди лгут ей по какой-либо причине. Она думает, что ложь — худший вид насилия.

— Ты когда-нибудь лгал ей о чем-нибудь?

— Я никогда не лгал ей ни о чём, что имело значение. И кроме того, зачем кому-то понадобилось лгать такой женщине, как твоя мать? Она бы видела тебя насквозь.

Десять

— ЭТО ТЫ, АРИ?

Я поднял глаза и увидел миссис Алвидрез.

— Привет, — сказал я. — Это я.

— Ты вырос и стал таким же красивым, как твой отец.

Из всех подруг моей матери миссис Альвидрес была моей наименее любимой. Я всегда думал, что она какая-то ненастоящая. Она выдала много комплиментов, но я не думал, что она говорила их серьёзно. Она добавила что-то чересчур сладкое в свой голос, хотя не было никакой причины делать это. За исключением, конечно, того, что ты совсем не был милым. Наверное, я просто не думал, что она была очень искренним человеком, но что, чёрт возьми, я знал? Она была одной из церковных подруг мамы, и они делали хорошие вещи, такие как распродажи одежды, рождественских игрушек и продовольственного банка. Она не могла быть настолько плохой. Но иногда у тебя просто возникает плохое предчувствие по отношению к кому-то и ты не можешь от него избавиться.

— Мать дома?

— Да, мэм, — сказал я, поднимаясь с сидения на ступеньках. — Заходите. Я схожу за мамой. — Я придержал для неё дверь открытой.

— У тебя очень хорошие манеры.

— Спасибо, — сказал я. Но почему-то то, как она это сказала, не прозвучало как комплимент. Это больше походило на то, что она была удивлена.

— Ма-ам, — закричал я, — миссис Альвидрес пришла навестить тебя.

— Я в спальне, — крикнула она в ответ. — Сейчас выйду.

Я указал на диван и предложил миссис Алвидрез присесть. Потом извинился и пошёл на кухню, чтобы взять стакан воды.

Я слышал, как мама приветствовала миссис Алвидрез.

— Лола, это сюрприз. Я думала, ты расстроена из-за меня.

— Ну, это не имеет значения. Это была мелочь.

— Но это было, не так ли?

Между ними повисло короткое молчание. Я думаю, возможно, она хотела получить извинения от мамы за какую бы то ни было мелочь. Но мама не клюнула на наживку. А потом я услышал голос матери, нарушивший, как мне показалось, неловкую тишину.

— Не хочешь чашечку кофе?

Они вошли на кухню, где я как раз собирался начать делать записи в дневнике. Я улыбнулся им. Мама поставила новый кофейник, затем повернулась к миссис Алвидрез.

— Лола, я уверена, что ты пришла не только для того, чтобы выпить чашечку кофе.

Я мог бы сказать, что мать не считала миссис Альвидрес одной из своих самых близких подруг. В её голосе слышалось нетерпение, которое я редко слышал. Это был не тот голос, которым она разговаривала со мной, когда была раздражена. Таким тоном она разговаривала с моим отцом, потому что он отказывался бросить курить.

— Что ж, я бы предпочла поговорить с тобой наедине.

Это был мне сигнал покинуть комнату. Я начал вставать, но мама остановила меня.

— Нет ничего такого, что ты должна была бы сказать мне, и чего не могла бы сказать в присутствии моего сына.

Я мог бы сказать, что матери действительно не нравилась миссис Альвидрес, и по какой-то причине она была возмущена её присутствием в своём доме. Я никогда по-настоящему не видел, чтобы мать вела себя подобным образом. Когда кто-то неожиданно заходил к ней, она прекращала всё, что делала, и заставляла их чувствовать себя желанными гостями. Но я не чувствовал приветливости от неё.

— Я действительно не хочу вести эту дискуссию в присутствии детей. Это просто неуместно.

— Ари не ребёнок. Он почти мужчина. Я уверена, он справится с этим.

— Я думала, ты более сдержанная мать.

— Лола, за все годы, что я тебя знаю, это всего лишь второй раз, когда ты входишь в мою парадную дверь. В первый раз это было сделано для того, чтобы утешить меня, когда имя моего старшего сына появилось в газете. Только ты пришла не для того, чтобы утешить меня. Ты пришла, чтобы осудить меня за то, какой матерью я была. Ты сказала, и я помню каждое слово, что всего этого могло бы не случиться, если бы ты была такой матерью, какой ожидал от тебя Бог. Ты прости меня, если я скажу, что мне наплевать на твоё мнение о том, какая я мать.

— Я полагаю, некоторые люди просто не очень хорошо воспринимают конструктивную критику.

Моя мать кусала губу.

— Конструктивную? У нас с тобой разные взгляды на то, что означает это слово.

— Я тебе никогда не нравилась.

— Я никогда не относилась к тебе ни с чем, кроме уважения, даже если ты этого не заслужила. И было время, когда ты мне очень нравилась. Но прошло много времени с тех пор, как ты давала мне повод нравиться тебе.

Мне начинала нравиться эта небольшая дискуссия, которую затеяли моя мама и миссис Алвидрез. Если это должно было вылиться в драку, я уже знал, что миссис Альвидрес проиграет. У неё не было молитвы. Я держал голову опущенной. Не хотел, чтобы они заметили, что я улыбаюсь.

— Я высказываю то, что думаю. Когда я знаю, что что-то не так, моя вера требует, чтобы я говорила, независимо от того, что могут подумать другие.

— Ты действительно собираешься втянуть в это свою веру? Что бы ты ни хотела сказать, Лола, скажи это и постарайся оставить Бога в стороне.

— Бог сопровождает меня, куда бы я ни пошла.

— Он сопровождает всех нас, куда бы мы ни пошли, Лола. Это то, что делает его Богом.

— Да, но некоторые из нас больше осознают его присутствие, чем другие.

Я никогда не видел такого выражения на лице моей матери. И я знал её достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не собиралась говорить большую часть того, о чём думала.

— Теперь, когда мы установили, что Бог на твоей стороне, Лола, переходи к делу.

Миссис Алвидрез посмотрела прямо в глаза моей матери и сказала:

— Сын Лины умер от этой болезни.

— Какой болезни?

— Той болезни, от которой умирают все эти мужчины в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

— О чём ты говоришь?

— Я говорю, что Диего, который, очевидно, выбрал образ жизни, противоречащий всему, за что выступает наша вера, умер от СПИДа. И я понимаю, что в некрологе будет сказано, что он умер от рака. Я не одобряю эту ложь. И я не верю, что его должны отпевать в католической церкви. Я подумала, что группа из нас должна обратиться к отцу Армендаризу и попросить его поступить правильно.

Я мог бы сказать, что моя мать пыталась сделать пару вдохов, прежде чем что-нибудь сказать. Наконец, она сказала голосом, который был тихим, но твёрдым, как кулак, готовый вышибить ей мозги:

— Я хочу, чтобы ты выслушала меня, Лола, чтобы ты чётко поняла мою точку зрения. Тебе хотя бы приходило в голову, насколько болезненным все это должно быть для Лины? Есть ли у тебя какие-нибудь идеи или ты хотя бы задумывалась о том, через что она, должно быть, проходит прямо сейчас? Она хорошая и порядочная женщина. Она великодушна и добра. Одним словом, она обладает всеми достоинствами, которых тебе недостаёт. Я понятия не имею, почему ты думаешь, что наша вера сосредоточена на осуждении людей. Лине и её семье, должно быть, не только очень больно, я уверена, они также испытывают сильный стыд. Похороны её сына в церкви, которую она посещала всю свою жизнь — это утешение, в котором никто не имеет права отказать.

Она не закончила, но сделала паузу и посмотрела прямо в глаза миссис Алвидрез.