Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Ладно, ладно, я понял, — тут во мне проснулся умник, и я спросил. — Итак, Сьюзи, чем ты занималась?

— О, ничем. Я просто сидела и ждала телефонного звонка от моего друга Ари, вопреки всему надеясь, что сегодня именно тот день, когда он наконец позвонит, — а потом она начала смеяться, немного чересчур довольная собой.

— Сьюзи, ты начинаешь меня бесить.

— Хотела бы я, чтобы у меня было по пятицентовику за каждый раз, когда ты мне это говоришь.

— Ты хочешь, чтобы я извинился за то, что двенадцать лет ждал, прежде чем позвонить тебе по телефону? — О чёрт, подумал я. Я не очень-то старался быть хорошим. Я подумал, что, возможно, извинения были бы не такой уж плохой идеей.

На другом конце провода воцарилось короткое молчание.

— Ари, ты слышал, что ты мне только что сказал?

— К сожалению, после того, как я это сказал, я действительно это услышал, — и тогда я понял, что было правильно сказать. — Мне жаль, Сьюзи. Дружить с людьми — не моя сильная сторона. У меня было не так уж много практики. Я знал, что вы с Джиной не просто изводили меня ради забавы. Я не был невидимым для тебя и Джины, а мне нравилось быть невидимым. Я хотел, чтобы меня оставили в покое. А вы не приняли эти правила. И я был бы рад, что вы с Джиной нашли время повидаться со мной.

Я знал, что это произойдет. Она заплакала. Её слёзы были частью того, как она жила в этом мире. Я ждал, когда она перестанет плакать.

— Твоё одиночество опечалило меня, Ари. И в тебе что-то есть. Я имею в виду, что люди похожи на страны. И я, и Джина, и твой друг Данте, мы все страны. И, возможно, ты дал Данте визу. Но даже если и так, это всего лишь один человек. И одного человека недостаточно. Иметь друзей — это всё равно что путешествовать. Мы с Джиной предлагаем вам визу для поездок в наши страны, когда вы захотите. Итак, Ари, когда ты собираешься выдать нам визу? Мы очень хотим навестить вас. Мы хотим, чтобы вы показали нам вашу прекрасную страну, — она снова заплакала.

Её слёзы раньше раздражали меня. Но я подумал, что это очень мило — быть такой чувствительной.

И тогда я сказал:

— Ну, это именно то, по поводу чего я звонил. Я хотел сообщить вам, что все документы оформлены и ваша виза одобрена для въезда в страну Ари. Но вы входите на свой страх и риск.

Я знал, что она улыбается и был счастлив, что сделал этот телефонный звонок. Это было тяжело. Перемены были трудной вещью и я начинал понимать, что они произошли не просто так — я должен был заставить их произойти.

— Послушай, я собирался пригласить тебя и Джину прийти сегодня на ланч. Я знаю, что это как бы в последнюю минуту, и я знаю, что ты, вероятно, занята и…

Она тут же остановила меня.

— Мы придём, — сказала она. — Чёрт возьми, мы точно придём. — лучше бы она не употребляла этого слова.

— Но ты ещё не разговаривала с Джиной. Откуда ты знаешь, что она не занята?

— Поверь мне, она перестанет быть занятой, — потом она сделала паузу и сказала. — Не хочу подвергать сомнению твою искренность, Ари, но я чувствую, что ты что-то замышляешь.

— Ну, может быть, я что-то задумал. Но в этом нет ничего гнусного.

— Гнусно. Мне нравится это слово.

— Я знаю, что тебе нравится. Это ты познакомила меня с ним.

Она рассмеялась.

— В двенадцать часов. Ты знаешь, где я живу.

Я повесил трубку и заметил, что дрожу. Я не понимал, что делаю. Ари, которым я был раньше, никогда бы так себя не повёл. Но Ари, которым я был раньше, исчезал, хотя я знал, что он оставит часть себя позади. И Ари, которым я становился, ещё не совсем наступил. Я не мог унять дрожь. Я испугался. Я не знал, как ко всему этому подступиться. На мгновение мной овладело что-то вроде паники, и я не мог дышать. Меня затошнило, я побежал в ванную, и меня вырвало.

Я сделал глубокий вдох. А потом ещё один. А потом ещё. И просто продолжал говорить себе, что все будет хорошо.

Я поступал правильно. Мне не нравилось отдавать свою жизнь в руки других людей. Она не имела никакого отношения ни к Кассандре, ни к Сьюзи, ни к Джине. Но в глубине души я уже знал, что вся моя жизнь будет в руках других людей. И я почувствовал, как во мне закипает гнев, а потом я снова почувствовал, что дрожу. Мне стало интересно, не так ли чувствует себя земля во время землетрясения, но потом подумал: — нет, нет, это то, что чувствует вулкан, когда он вот-вот взорвется. Я почувствовал головокружение и тошноту, и обнаружил, что меня рвёт тем, что осталось в моем желудке, в унитаз. Не знаю почему, но я плакал и не мог остановиться, да и не хотел останавливаться.

А потом я ничего не чувствовал. Но мне хотелось что-нибудь почувствовать, поэтому я прошептал имя Данте и это помогло. На мгновение мне захотелось быть кем-то другим или какой-то другой версией себя, тем, кому нравятся девушки, и почувствовать, каково это — быть частью мира, а не просто жить в его уголках. Но если бы я был таким, я бы не любил Данте так, как я его любил. Эта любовь была самой болезненной и прекрасной вещью, которую я когда-либо испытывал, и я никогда не хотел жить без неё.

Мне было насрать, что я молод, и мне только что исполнилось семнадцать. Мне было насрать, если кто-то думал, что я слишком молод, чтобы чувствовать то, что чувствовал я. Слишком молод? Скажи это моему грёбаному сердцу.

Пять

МЫ С НОЖКОЙ СИДЕЛИ на ступеньках переднего крыльца. Она больше не была щенком. Когда Данте шёл по тротуару, она двинулась ему навстречу. Он опустился на колени и обнял её. Я улыбался, когда он продолжал говорить мне, как сильно любит её.

Он сел рядом со мной, посмотрел вверх и вниз по улице, и когда увидел, что она пуста, поцеловал меня в щёку.

— У меня есть история, которую я хочу тебе рассказать, — и я рассказал ему все, что произошло между мной и Кассандрой. Не упустил ничего важного. Сказал, что Кассандра была права, рассказав Джине и Сьюзи. Что я пригласил их на ланч, но я, чёрт возьми, понятия не имел, как собираюсь начать разговор, или откровение, или каминг-аут, или как бы, чёрт возьми, это не называется. Я наблюдал за ним, пока он слушал, не сводя с меня глаз.

Когда я закончил, он сказал:

— Иногда любовь к тебе делает меня несчастным. А иногда любовь к тебе делает меня очень, очень счастливым, — я был рад, что он сказал мне, что иногда любовь ко мне делает его несчастным, потому что иногда любовь к нему делает несчастным и меня. Осознание этого заставило меня почувствовать, что я не полный кусок дерьма. И также я знал, что только что сделал его счастливым.

— Знаешь, теперь ты можешь перестать любить и ненавидеть Кассандру. Всё время это была Кассандра такая и Кассандра сякая.

— Не помню, чтобы мы много говорили о ней.

— Ну, я преувеличил. Но я точно помню, что говорил тебе, что хотел бы познакомиться с этой Кассандрой, а ты сказал: — О, нет.

Как раз в этот момент перед домом остановился фольксваген Джины Наварро. Когда они со Сьюзи шли по тротуару, Данте встал и обнял их обоих. Так ли всё должно было повернуться? Дерьмо. Данте уже устанавливал планку для поведения, которое просто не подходило для того, чтобы я показывал свою привязанность. Но да, да, я встал и обнял их.

И тогда Джина спросила:

— Тебя похитил НЛО? Они испортили тебя и превратили в кого-то другого? В более приятную версию того, кем ты был раньше?

А потом она посмотрела на Данте и сказала:

— Данте, признайся, куда ты дел настоящего Ари, которого мы со Сьюзи любили ненавидеть?

Я посмотрел Джине прямо в глаза и сказал:

— Неправда. Ты никогда не ненавидела меня.

— Ты прав. Но я хотела. Разве это не считается?

— Нет, — сказал я.

— Ну, ты же ненавидел нас.

— Я хотел, но не делал этого.

Джина засмеялась и посмотрела на меня.

— А вот это считается.

— Нечестно. Как это работает? Что это за математика такая?

— Если ты ещё не понял, девочки занимаются математикой совсем не так, как мальчики. Мы взрослеем быстрее. Математика для мальчиков самая простая: один плюс один равно двум. Математика для девочек — это теоретическая математика, по которой можно получить докторскую степень.