Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Не знаю, почему отец становился нетерпеливым в подобные моменты. Католическая церковь Пресвятой Богородицы Гваделупской находилась неподалёку, и дорога туда заняла не более пяти минут.

— Я собираюсь зайти за Данте, — сказал я. — Встретимся в церкви.

Как раз в этот момент в парадную дверь вошла мать. На лице отца было выражение, которого я никогда раньше не видел. Или, может быть, этот взгляд присутствовал много раз раньше — просто я этого не замечал. От матери у отца до сих пор захватывало дух.

Мы с Данте сидели рядом с отцом. Священник собирался благословить гроб у входа в церковь. Сьюзи и Джина сидели рядом с нами. Мы кивнули друг другу. Я наклонился к Сьюзи и прошептал:

— Не думал, что ты католичка.

— Не говори глупостей. Не обязательно быть католичкой, чтобы пойти на католические похороны, — прошептала она в ответ.

— Ты прекрасно выглядишь, — прошептал я.

— По крайней мере, ты учишься исправлять свои глупости, — прошептала она в ответ.

— Ш-ш-ш, — сказала Джина.

Мой отец кивнул и прошептал:

— Согласен с Джиной.

Начался вступительный гимн, и голоса хора запели. Дочери-католички входили по двое, медленной и почтительной процессией. Их было около шестидесяти, возможно, немного больше. Эти женщины кое-что знали о солидарности. Я видел выражение горя на лицах многих из них, в том числе и на лице матери. Горе миссис Ортеги было их горем. Я всегда думал, что этим дамам немного наскучила их жизнь, и они сами были немного скучными — и это было причиной, по которой они стали дочерьми католиков. Ещё одна вещь, в которой я ошибался. У них были гораздо более веские причины. Мне всегда было легко держать рот на замке, но, возможно, мне следует подумать о том, чтобы держать на замке свой разум, когда дело доходит до оценки поступков других людей, которых я не понимаю.

Месса была типичной заупокойной, за исключением того, что она была дольше, чем большинство других. Там было много молодых людей примерно возраста Диего, мужчин лет двадцати с небольшим. Все они сидели в задней части церкви, и в их глазах было много печали. У них был такой вид, как будто они знали, что им здесь не рады, и это разозлило меня. Их заставили так себя чувствовать. Гнев, вот он снова появился, и я думаю, что начинал понимать, что он никогда не исчезнет и что мне лучше привыкнуть к нему.

Мы с Данте сели в мой грузовик и присоединились к процессии, ведущей на кладбище. Я думал о родителях. Я согласился с отцом, с его мыслями о религии, в которой они были воспитаны, и о религии, в которой был воспитан я. Я знал, что где-то в глубине души отец всё ещё считал себя католиком. А мать во всех отношениях была такой доброй католичкой, какой она себя изображала. Ей было нетрудно простить свою церковь за её недостатки.

Восемь

МЫ С ДАНТЕ ПОЧТИ НЕ разговаривали, пока шли вдоль длинной вереницы машин к кладбищу. Я подумал об увеличенной фотографии Диего, которая стояла на мольберте перед церковью. Это был красивый мужчина с аккуратно подстриженной бородой и ясными тёмными глазами, почти такими же чёрными, как его волосы. Такими же глазами, какие были у Кассандры. Он смеялся, и, должно быть, это был искренний снимок, потому что ветер, казалось, играл с его густыми волосами. Я попытался представить себе тот день, когда он был сделан, до того, как вирус проник в его тело и украл его у всего мира. Я попытался представить себе тысячи погибших мужчин, у которых были имена и семьи, которые знали людей, которые их любили, и знали людей, которые их ненавидели.

Когда-то они были живы и кое-что знали о том, что значит любить и быть любимыми. Это были не просто цифры, которые кто-то подсчитывал. Данте спросил меня, о чём я думаю. И я сказал:

— Отец рассказывал, что во время войны во Вьетнаме было много убитых. Он сказал, что страна считает тела, в то время как им следовало бы изучать лица убитых молодых людей. Я думал, что то же самое происходит и с эпидемией СПИДа.

— Это именно то, что происходит, — сказал Данте. — Мы предпочли бы увидеть число, а не жизнь. Я спросил маму, почему так много газет и средств массовой информации называют СПИД эпидемией, когда на самом деле это пандемия, которая распространяется по всему миру. Она сказала, что мой вопрос был очень проницательным, и ещё, что она была счастлива узнать, что я смотрю на мир открытыми глазами. У неё было чувство, что, возможно, они не хотели придавать СПИДу такого значения. Что большинство людей хотели свести болезнь к минимуму. Что ты об этом думаешь, Ари?

— Я думаю, твоя мать права почти во всём.

Я лишь мельком видел Кассандру, когда она шла по проходу со своей матерью в конце мессы. Я искал её и, наконец, заметил, что она стоит на краю толпы, окружившей гроб её брата. На ней было чёрное платье, а на плечи она набросила мексиканский золотистый шёлковый шарф. Когда она стояла там, то была похожа на печальную, одинокую фигуру, которую я увидел, когда впервые ступил на её задний двор. Только это было по-другому.

Несмотря на её печаль, было что-то ещё, нечто большее. Она вовсе не опускала голову от стыда. Послеполуденный солнечный свет, казалось, освещал её и только её. И взгляд у неё был вызывающий. Она не была сломлена и не собиралась ломаться.

Я указал на Сьюзи и Джину. Они увидели её, и мы кивнули друг другу. Мы подошли к ней и встали рядом. Джина стояла прямо рядом с ней с одной стороны, а я — с другой. Она не сводила глаз с гроба, пока носильщики выносили его из катафалка. Казалось, она даже не подозревала о том, что мы там были. Но потом я почувствовал, как она взяла меня за руку и крепко сжала её. Я заметил, что она крепко держала Джину за руку.

— Когда ты стоишь совсем один, — прошептала она, — Люди, которые замечают это — это люди, которые стоят рядом с тобой. Это люди, которые любят тебя.

Она поцеловала каждого из нас в щёку — и сделала это с грацией женщины.

Девять

Дорогой Данте,

Перед началом каждого учебного года мне хочется заползти под кровать и оставаться там. Я не знаю, что такого есть во всей этой истории со школой, что заставляет меня чувствовать беспокойство. Мне всегда казалось, что я потратил своё лето впустую — ну, пока я не встретил тебя.

И это лето было потрясающим. Прикасаться к тебе и чувствовать твое прикосновение. Лето всегда будет сезоном Данте.

Я не знаю, что, черт возьми, я пытаюсь сказать. Не знаю.

Но одно можно сказать наверняка. Это будет последний год моего учебного сезона. А потом начнутся студенческие сезоны.

Наверное, я не хочу, чтобы мой сезон Данте заканчивался.

И я боюсь.

Может быть, этот сезон станет тем сезоном, который все изменит. Я почти взволнован. Но больше всего я боюсь.

Давай наметим год, Данте. Давайте напишем наши имена и наметим несколько путей. И пойдём посмотрим на то, чего мы никогда не видели. И станем такими, какими мы никогда не были.

Вечером, перед первым школьным днём, Данте позвонил мне по телефону. Он даже не поздоровался.

— Знаете ли вы, что наше слово — школа происходит от греческого слова, означающего — досуг?

— Нет, я этого не знал. И в этом нет никакого смысла, не так ли? И привет, Данте. Как твои дела? Нормально? Кстати, я тоже в порядке.

— Я как раз собирался спросить.

— Конечно, ты собирался. И я просто пошутил.

— Конечно. И досуг действительно имеет смысл, если вы жили в Древней Греции. Если у вас есть свободное время, чем вы занимаетесь в свободное время?

— Я думаю о тебе.

— Хороший ответ, Аристотель. Каков реальный ответ?

— Ну, кроме того, что я провожу время с тобой, я бегаю, читаю, пишу в дневнике.

— У меня нет свободного времени.

— Ты прав. С тобой много работы.