Золотой мальчик - Виктор Меньшов

Они вышли, подполковник подтолкнул бандита в спину, сам стоял и смотрел ему вслед. Я продолжал снимать.

В видоискатель я видел, как бандит пошёл было к метро, но от него все шарахались, вид был действительно, тот ещё. Он свернул в сторону и пошёл к проезжей части улицы, где стал голосовать, но видя его растерзанный вид и мокрые штаны, машины проносились мимо, он оглядывался на подполковника и махал руками всё отчаяннее.

Потом он, совершенно неожиданно, стал почти подпрыгивать на месте, ещё больше отпугивая от себя водителей, которые при виде этой растерзанной фигуры только прибавляли газу.

Краем глаза я заметил, что подполковник стал вынимать руку из кармана, бандит тоже заметил этот жест, издал отчаянный вопль и неожиданно рванул прямо на проезжую часть…

Его ударило машиной, подбросило в воздух, и он упал ещё раз почти посередине проезжей части, где его тут же переехал ЗИЛ. Раздался визг тормозов, хруст разбитых фар врезавшейся сзади в ЗИЛ машины, яростные гудки автомобильных клаксонов, чьи-то испуганные крики. Набежавшая толпа зевак мгновенно закрыла от меня дорогу.

Я опустил камеру и оглянулся на подполковника, он был несколько растерян и сжимал в руке носовой платок, который вытащил из кармана.

— Иди-ка сюда, сынок, — позвал он меня.

Я послушно подошёл к нему.

— Давай-ка, брат, пойдём отсюда, пока нам с тобой не начали задавать множество глупых и скучных вопросов, а мы с тобой принадлежим к тем профессиям, которые больше располагают самим задавать вопросы, чем отвечать на них. Я недалеко отсюда живу, может, зайдём ко мне, помянем Васю?

Он тяжело вздохнул, и пошёл к подземному переходу. Я немного потоптался на месте и последовал за ним. А что мне, собственно, оставалось? Не дожидаться же, пока кто-то покажет на нас пальцем, и потом объясняйся в милиции.

Мы перешли к бульварам, и пошли вверх, в сторону кинотеатра "Повторного фильма", вдыхая запах сырости и едва уловимый ещё, но явственно ощутимый аромат первой, ещё не появившейся зелени.

Подполковник шёл впереди меня, ни разу не оглянувшись, словно и не сомневался в том, что я иду следом. Руки он заложил за спину, сцепив пальцы, и я заметил потёртости на обшлагах тяжёлого драпового пальто немодного покроя. Он шёл вперёд, упрямо наклонив голову, словно бодаться с кем-то собирался. И походка у него была тяжёлая, он даже ногами подшаркивал, совсем чуть-чуть, но я всё же заметил. И вдруг я увидел не того огромного великана, который легко и жестоко скрутил самого настоящего бандита, заставив его бояться, а просто пожилого человека, который выполнил тяжёлую и малоприятную работу и теперь шёл домой.

Мне стало вдруг как-то не по себе, словно я что-то подсмотрел такое, что не должен был видеть. Я поправил на плече сумку с видеокамерой и поспешил догнать его. Нельзя сказать, что это мне далось запросто. Хотя и вышагивал подполковник вроде бы медленно, хотя и чувствовалась в его шаге усталость, но для того, чтобы с ним поравняться, мне пришлось припустить мелкой рысью. Здоров папаша, ничего не скажешь.

Я шёл рядом, незаметно косясь на него, ожидая каких-то слов, какого-то разговора, но у него, судя по всему, был более интересный собеседник, чем я. Он вёл по дороге внутренний диалог. Самому с собой разговаривать подполковнику было интереснее. Зачем тогда он тащит за собой меня, практически не знакомого ему человека? Да и зачем я иду за ним? Мелькнула мысль сослаться на какие-то неотложные дела, про которые случайно позабыл и смотаться, но почему-то я этого не сделал.

Так молча мы прошли до Малой Бронной, углубились в неё, насколько это можно сказать про небольшую улочку, свернули в подворотню и оказались в маленьком дворе, куда выходили подъезды четырёх маленьких, почти игрушечных домишек, безнадёжно стареньких, как прошлогодние календари — вроде бы и настоящие, но уже никакого прикладного значения не имеющие.

Но в домах этих жили, точно так же, как и в начале девятнадцатого века, когда их и построили, по крайней мере тот домишко, к подъезду которого мы подошли, был построен в начале девятнадцатого века, о чём гордо извещала мраморная доска с отбитым краем, прикрепленная к стене. Может быть, в одном из этих домов, где-то на втором этаже, в зашторенной комнате до сих пор живут представители того самого «галантного» века? И в комнате этой горят свечи, пылает камин, звучит клавесин и кружатся медленно величавые пары в париках и кринолинах…

А утром они просыпаются, убирают свои камзолы и шлафроки в шкафы, и одевшись в джинсы и современные костюмы, выходят на улицы, смешиваясь с толпой спешащих как всегда москвичей, нахлобучив тщательно напудренный парик на болванку…

— Ты там что задумался? — окликнул меня подполковник.

Я пробурчал нечто нейтральное и невнятное, и вошёл следом за ним в подъезд. Вверх вела узкая лесенка, а слева от неё стоял, возложив лапу на щит, большой лев. Он с лукавым любопытством рассматривал нас, склонив большую голову на правое плечо.

Я прошёл мимо него и не удержавшись похлопал его по плечу, лев зашатался.

— Ты со зверем поаккуратнее, — не оглядываясь вздохнул мой спутник. Льва этого спереть кто-то хотел, стали его с постамента сковыривать, да разобрались, что он не бронзовый — и оставили, а так точно увели бы.

Лестница была невысокая, но настолько крутая, что поднявшись следом за хозяином к обитым дерматином дверям его жилища, я немного запыхался.

— Прошу! — широким жестом пригласил меня хозяин, открывая дверь.

С приглашением он явно поспешил, поскольку ещё довольно долго возился с замками, которые украшали двери в количестве пяти, или шести штук.

— Сосед, понимаешь, чудит! — в сердцах оправдывался передо мной подполковник, совсем запутавшись в ключах. — Лучше бы звонок починил!

Отчаявшись самостоятельно справиться с обилием дверных запоров, он попытался позвонить, но за дверью ничего и никого не отозвалось. Подполковник оглянулся на меня, виновато развёл руками и загрохотал кулаками в двери.

Сосед подошёл к дверям так тихо, что мы с площадки ничего не услышали. Двери распахнулись настолько молниеносно, что подполковник едва не обрушил очередной удар вместо дверей на толстого и белого пожилого мужичка, похожего на вылезшее из кадушки тесто.

— И чего ты, Мишка, никак с ключами управляться не научишься? заговорил мужичок, странно пришлёпывая нижней губой, отчего казалось, что он сказанные слова пытается поймать на лету и заглотать обратно.

— Ты ещё десяток замков навесь, так я вообще на лестнице ночевать буду, пока их все откроешь — как раз выспаться успеешь.

— А что поделать, Мишенька? — шлёпнул губой сосед. — Времена-то какие, сам знаешь, в органах служишь.

— Я в органах давно не служу, я такой же, как и ты пенсионер.

— Так ты же опять утруждаешься, здоровье не бережёшь, всё вкалываешь, работаешь, нет чтобы заслуженным отдыхом наслаждаться, вот как я, например. Пенсионер должен отдыхать, раз заслужил. Правильно я говорю, молодой человек?

Я пожал неопределённо плечами, посчитав вопрос риторическим.

— Вот видишь, Мишка, и молодой человек того же мнения придерживается! — радостно истолковал по-своему мой жест сосед. — Потрудился — отдыхай!

— Так ведь это, Арик, если потрудился, а я что-то не припомню, чтобы ты себя работой утруждал.

— Закон один для всех, Мишенька. А главный закон у нас — конституция. И она мне даёт право на пенсию и заслуженный отдых…

— Кусок хлеба тебе конституция даёт, чтобы ты с голода не подох, хотя тебе это не грозит. Ты же стажа как такового вообще, кажется, не имеешь? На пенсию ты по старости пошёл, даже стаж не наработав…

— А кому какая разница теперь? Одинаково получаем! По закону!

— По закону, Арик, ты должен бы отдыхать в других местах, с более суровым климатом, а ты в Москве воздух портишь.

— Зачем же ты грубишь, Мишка? Нехорошо так, тем более что молодому человеку пример показываешь. Молодёжь у нас учиться должна…

— Нет уж, Арик, у тебя ему точно учиться нечему.

Подполковнику, как видно надоел этот никчемный разговор, и он прошёл в узкий и короткий коридор, отодвинув плечом соседа, который послушно откатился к стенке. Он стоял, вцепившись во входную дверь, покорно пропуская нас. Потом схватил меня за рукав, и оглядываясь на подполковника, зашептал мне в ухо, привстав на цыпочки. Учитывая мой маленький рост, он говорил мне в ухо, наклонившись к нему сверху. Я инстинктивно отодвинулся, вспомнив о его движущейся губе, испугавшись, что он слизнёт мне ухо.

— Молодой человек! Простите, не знаю вашего имени-отчества?

Я попробовал выскользнуть, но он крепко держал меня за рукав.

— Артур Николаевич, — пришлось нехотя представиться.

Зачем он спрашивал имя-отчество, было совершенно непонятно, наверное, для внутреннего пользования, потому что вслух он их не употребил ни разу за всё краткое время нашей с ним беседы.