Золотой мальчик - Виктор Меньшов

А принадлежала она Хрюне. Как я помню, кличка эта тянется за ним следом от кудрявых времён его сопливого детства, и дана за вздёрнутый нос, и вправду напоминающий пятачок поросенка. Но детство его закончилось рано, и закончилось оно колонией для несовершеннолетних, куда он попал в четырнадцать лет за участие в грабеже, и нанесение тяжких телесных повреждений.

После этого он ещё четыре раза попадал в заключение. И к своим тридцати неполным годам имел уже лет пятнадцать сроков, из которых отсидел восемь или девять.

Я знал его как одного из приближённых знаменитого Сильвестра, после убийства которого он некоторое время скрывался, а потом оказался в подручных у не менее печально знаменитого Зуба, прославившегося пристрастием к заказным похищениям. Вот это его пристрастие и привело меня в эти места, в кафе «Прага» где часто просиживал этот самый Зуб.

— Здорово, Костя! — хлопнул я изо всех сил по плечу Хрюни.

— Ты что, мужик, в лоб захотел?! — подпрыгнул от боли и неожиданности Хрюня.

Он молнией метнулся глазами по сторонам, опытный волк, битый. Сначала обстановку вокруг себя оценил. Потом оценил меня, быстро и цепко осмотрев мою фигуру. Судя по его брезгливому выражению, он не проникся ко мне особым уважением. Я и сам себя не очень уважал после сегодняшнего, когда убедился, что относительно спокойная служба на сытых хлебах никак не пошла мне на пользу. И хотя ростом я был, пожалуй, повыше Хрюни, но явно имел лишние килограммы и животик, который предательски бросался в глаза. Я непроизвольно попытался его втянуть, но только вызвал этим подобие презрительной усмешки у Хрюни.

— Ты, отец, вали отсюда, пока я добрый, — посоветовал он мне. — И смотри под ноги, а то можно и по голове получить. Понял? Тоже мне, нашел Костю.

Он тут же потерял ко мне всяческий интерес, и продолжил высматривать что-то или кого-то на той стороне. Хотя было не совсем понятно, что он там пытается разглядеть, поскольку здание кафе и ресторана находилось как бы в ямке, ниже уровня зрения.

— Слышь, а чего там случилось? — подёргал я его за рукав.

— Да вали ты, мужик, отсюда! — замахнулся Хрюня. — Что надо, то и случилось. Интересно тебе — сходи посмотри. А если не отвалишь от меня схлопочешь по полной программе. Смотри, отец, я тебя предупредил…

— Я тебя понял, только давай отойдём в сторонку, мне с тобой потолковать надо. Дело есть.

Хрюня обернулся, прищурясь посмотрел на меня внимательнее, угрожающее сунул руку в карман, сделав себе при этом страшное лицо. Ага, так я тебя и испугался. Тоже мне, нашёл кого на понт брать, сыроежка блатная. Так я ему и объяснил.

— Ты меня на понт не бери. У тебя в кармане кроме носового платка быть ничего не может, а поскольку носовым платком ты вряд ли пользуешься, то держать в кармане ты можешь только собственный член, если он у тебя имеется, а всё прочее, что у тебя в кармане было, ты бросил где-то на полу в кафе. После взрыва, всех, кто не успел выскочить и удрать, шмонали, и тщательно. Так что ты рожу страшную не делай и руку из кармана вытащи, а то смотри, сожмёшь непроизвольно в кулак и расколешь свои орешки.

— Ты кто и чего тебе надо? — насторожённо и сухо спросил Хрюня, весь подобравшись.

В лице его не осталось ничего благодушного. Глуповато-добродушное выражение как ветром сдуло. Глаза превратились в узкие щелочки-амбразуры. А я наоборот, широко заулыбался. Мне стало вдруг вполне комфортно в немодном своём «многосезонном» пальто из толстого драпа и тупорылых, с побитыми носами, башмаках не по погоде. Я не торопился с пояснениями, давая время Хрюне подумать самому, заставить его нервничать.

— Может, ты алкаш? — заулыбался он. — Тогда на тебе на бутылку и вали отсюда, мешаешь. Или я тебе, чес слово, голову за спину заверну. Не хочу я шума, отец, понял? Вали отсюда, а?

И тут за моей спиной раздался голосок:

— Товарищ полковник, как же так?

В лице Хрюни что-то промелькнуло нехорошее, он весь подобрался и замахал руками на кого-то за моей спиной:

— Убери, гад, камеру! Выключи, сука! Ну, менты проклятые…

Он кинулся мимо меня с быстротой, которую в нём трудно было даже предполагать. Я немного отодвинулся, давая ему дорогу, раз он так торопится. Потом, слегка обернувшись, сильно подсёк ему сзади ноги.

Хрюня изобразил фигуру пловца, отважно ныряющего вперёд головой в бассейн с тумбочки. Я ему немного даже посочувствовал, потому что в тот бассейн, куда он нырял, забыли налить воды. Я не люблю вида расплющенных тел и луж растекающейся крови, поэтому отвернулся. И повернул голову только услышав глухой удар, известивший меня о свершившемся.

Я вздохнул, заранее сочувствуя тому дворнику, которому придётся это отскребать, но всё более менее обошлось. Не могу искренне сказать, что к моей великой радости. На пути отважного ныряльщика оказался несчастный любопытный оператор, принявший весь удар этой туши на своё тщедушное тельце, обломки которого и были погребены теперь под Хрюней.

Я огляделся, со злорадным удивлением обнаружил обломки дорогой, БЕТАКАМовской аппаратуры, валявшейся в стороне, подобрал осторожно очки с толстыми стёклами, удивившись, как можно снимать при таком зрении. Я бы на другую сторону улицы в таких окулярах без посторонней помощи не перешёл. Сам оператор, несмотря на то, что на него обрушилась такая махина, пришёл в себя быстрее, чем Хрюня. Тот ещё сидел на асфальте, вытирая платком разбитый и поцарапанный нос, и пытался осознать, что же с ним такое произошло на самом деле, внимательно осматривая асфальт, в поисках предмета, за который он зацепился.

Оператор тем временем, сидя на том же асфальте, слепо шарил руками вокруг себя. Я протянул ему очки, вложив их прямо в руку. Он поспешно нацепил их и тут же издал звериный вопль. Так, наверное, кричит медведица, потерявшая своего медвежонка. Даже Хрюня вздрогнул и на всякий случай отодвинулся от оператора подальше. А тот уже колдовал над обломками своей камеры, как маленькая девочка над трупиком любимого котёнка.

— Что вы наделали, товарищ подполковник! — от отчаяния он даже моё звание правильно назвал, не добавив ещё одну строку в ранжире и звезду на погон.

— Ты что же, мент поганый делаешь? — поднимался, осознавший обо что он зацепился, Хрюня.

Я подождал, пока он, встав на четвереньки, оторвет руки от асфальта для того, чтобы принять вертикальное положение.

И тут же, как только он сделал это, нанёс ему резкий удар тупым носком ботинка в челюсть. Он послушно потерял ещё не обретённое до конца равновесие, и рухнул обратно. Тут же подтянул локти под себя, собираясь мгновенным броском вскочить на ноги, но я перехватил его в воздухе, недаром когда-то играл неплохо в футбол, и слегка подкрутив, врезал ему по печени. На этот раз он лёг серьёзно. Лицом грянул прямо об асфальт. Если бы это было летом, он смог бы оставить подобие своего портрета в мягком, разогретом солнцем асфальте. Но поскольку был только самый конец зимы, асфальт оставил свой слепок на его портрете. Слегка попортив оригинал.

— Ну что, Хрюня? Рождённый ползать — летать не может? — почти ласково спросил я его. — Пойдёшь со мной? Будешь папочку слушаться? Или мы продолжим? Я готов. Только тебе неудобно будет, посмотри, люди собираются.

И действительно, возле нас уже останавливались любопытные.

— Граждане, расходитесь, — замахал я на них руками. — Это не посторонний мне человек, это сынок мой. Я его тут повоспитывал малость, а то он совсем от рук отбился. Проходите, проходите. Сынок это мой.

— Чего же это твой сынок такого сотворил, что ты его так волтузишь?! воинственно востребовала от меня отчёта толстая тётка.

— Грубит, сукин сын, — доверительно поделился я с тёткой. — Грубит. И кому грубит? Отцу родному!

И я, расчувствовавшись, ещё раз пнул под рёбра Хрюню. Народ, недоумённо качая головами, расходился, ворча и возмущаясь на темы о безумных и диких временах и о падении нравов.

— Ну, вставай, сынуля, — протянул я ему руку.

Хрюня потянулся к руке, но я в последний момент убрал её, много чести будет, размечтался, и он, опять потеряв равновесие, шлёпнул ладонями по асфальту. Правда, на этот раз тут же встал, злобно осматриваясь и не зная, на что решиться. Судя по всему — в драку лезть он теперь так опрометчиво не стремился.

Конечно, непосвящённому, человеку со стороны это действо могло показаться полным и бессмысленным идиотизмом и ненужной демонстрацией силы. Но на самом деле всё было психологически выверено, направлено прежде всего на атаку психики Хрюни. Как существо умное своим, изощрённым умом преступника, он должен был оказаться в совершенно непривычной и неприемлемой для него роли жертвы. Это унизило его, сбило с толку, внесло разброд в мысли и действия. На время он потерял контроль над собой. Он потерял своё превосходство в грубой животной силе. И рядом с ним не было его дружков, а в руках не было оружия.