Золотой мальчик - Виктор Меньшов

Поэтому не только не понимал, что от него хотят, но и не мог выбрать адекватного поведения.

Я взял его за кисть руки и толкнул плечом вперёд.

— Пошли, Хрюня, пошли.

— Ты откуда меня знаешь? — ещё больше удивился он.

— Пойдём, после расскажу. Могу заранее сказать, что тебе это не понравится, но что поделаешь? Лекарство всегда горькое. Ну?! Вперёд!

Я ещё раз толкнул его плечом, и он покорно пошёл. А следом за нами пошёл оператор, собравший останки своей камеры в фирменную сумку. Лицо у него было тоже в ссадинах, одежда выпачкана в февральской луже. Точно такой же вид имел и Хрюня. Мы напоминали группу кинохроники, выходящую из окружения.

— Ты куда это намылился? — строго спросил я оператора. — У нас с сыном сугубо конфиденциальная беседа, и ты можешь помешать воспитательному процессу.

— Товарищ полковник… — начал он.

— Ты уж, дружок, называй меня просто — товарищ маршал, — посоветовал я.

— Товарищ подполковник, — заканючил оператор, — я же камеру угробил, вы хотя бы позвоните вместе со мной моему начальству, или справку дайте, или я без работы останусь. Камера профессиональная, знаете сколько стоит?

— Догадываюсь, — вздохнул я. — А зачем ты лезешь, куда не просят? И откуда ты меня знаешь? Что-то я не помню твоего лица, а я до сих пор на память не жаловался.

Он замялся и ответил:

— Вы меня вряд ли могли запомнить, я вашего племянника знаю — Васю Скокова. Мы с ним когда-то учились в одной школе. Только он тогда был на два класса младше меня. Вы его спросите — он вам скажет. А я вас видел и снимал, когда вы в школе у нас выступали, вас тогда как раз Вася пригласил.

Мне пришлось перебить его.

— Нет больше Васи, сынок. Убили сегодня Васю.

— Как это — убили?

Этот молодой человек мне не поверил. Я и сам до конца не верил ещё в то, что произошло. Хотя перед глазами всё время стояла страшная картина сегодняшнего утра. И Васька, нелепо подвернувший ноги, лежащий в луже крови блондинистой своей шевелюрой. Племянника я не так чтобы очень хорошо знал. Да и с сестрой не очень тесно дружил. Не то, чтобы отношения были плохие, скорее, почти никаких отношений не осталось. И не в нас было дело, а в моей работе. Но я все силы приложу, чтобы найти тех, кто это сделал. Все силы и умение.

— Иди, сынок, — со вздохом попросил я оператора. — Извини, дела у меня.

Мне вдруг нестерпимо захотелось поговорить хотя бы о чём-нибудь с этим парнем, который учился с моим племянником в одной школе. Но у меня в руках был бандит Хрюня, которого надо было раскручивать, пока тёпленький.

Я огляделся и потащил почти даже не упирающегося верзилу за коммерческие киоски, сплошной стеной прилепившиеся сбоку к кинотеатру. С трудом просунул я его в узкую щель, проволок почти за шиворот поглубже и резко развернул лицом к себе. Он не успел даже слова сказать, как я врезал ему прямо в зубы, по припухлым его губам.

Хрюня дёрнулся, затравленно озираясь, чувствовалось, что в этом закутке он нервничает. Я же сгрёб его за ворот, рывком развернул, ударил лицом об стену, сильно, не жалея и не заботясь о последствиях, потом опять развернул к себе, а левой рукой жёстко и беспощадно ухватил за причинное место, и только он приоткрыл рот, как я вставил в него ствол пистолета.

Глаза его от ужаса расширились, на лице выступил обильный пот.

— Молись, гад, — с ненавистью прошипел я в это перекошенное от ужаса лицо…

Семён Кошкин, по прозвищу «Хрюня»

Москва, улица Арбат. Между стеной кинотеатра

"Художественный" и коммерческими киосками

Пятница, 27 февраля

14 часов 03 минуты

Да что это за день такой сумасшедший?! Прямо "день икс". Охренеть можно! В сумасшедшем доме, наверное, сегодня — день открытых дверей. Сперва какой-то псих припёрся в кафе, совершенно один, уселся за столик к самому Зубу, да так быстро, что никто ничего и не понял, пригрозил гранатой, Зуб велел не вмешиваться, мы и не вмешивались. Кто же думал, что так всё кончится? Сидел мужик, разговаривал с Зубом. Кто же мог подумать, что он, гад, получив бабки — гранату всё же махнёт?!

Всех, кто впереди стоял, осколками посекло, да ещё осколками мрамора от плитки на полу. Хорошо ещё, что я за спинами оказался, замешкался, когда остальные вслед за Зубом пошли. Ну и рвануло! Разлетелись мы все по залу, как бабочки. Меня прямо на столик чей-то уложило. Нет бы мне сразу рвать когти, как Митька Штопор сделал. Я же полез помогать, смотреть, что с Зубом. А там и смотреть не на что. Не знаю, что в гроб ему класть будут. Разве что ботинки… Чего уж там медики собирали по полу — не знаю, там впору было в совок заметать. И пока я, придурок гнутый, вокруг своих бегал, понаехали опера да менты, давай всех опрашивать да переписывать.

Я никак не ожидал, что они так быстро понаедут и в таких количествах. Забыл, что мы в самом центре. А мужик-то этот — отчаянный: в центре столицы такой тарарам устроить! Кто-то всерьёз на нас наехал. Теперь начнётся. Я-то помню, что после смерти Сильвестра творилось, как власть делили.

Что же это за хрен такой на меня налетел? Очкарик, который с камерой, полковником его называет, а на мента вроде не похож, хотя здоров мужик, такие чаще в спецназе служат. По внешнему виду — отставник. Надо ему предложить отступного, не иначе как нанял кто-то его за бесценок для разовой работы. А может и сам потребует, не зря за киоски тащит, не убивать же он меня посреди Москвы будет? Ой! Мать твою перемать! Тьфу! Он же мне нос сломал, и зубы кажется выбил. Что же он, гад, делает?! Уй-йяааа! Об стенку лицом! Да так ломанул, мне показалось, что я на секунду в кинозал заглянул.

Аййяй! Да он сумасшедший! Так за достоинства меня ухватил, что из глаз слёзы брызнули. Я только рот отворил, чтобы воздуха глотнуть, который весь из меня вышел от боли, а он, сука, ствол пистолета мне в рот засунул. Стою я, из глаз слёзы непроизвольно катятся. Боль невыносимая, и дёрнуться не могу — боюсь. Потому что краем глаза вижу, что пистолет у этого придурка на боевом взводе.

И тут впервые за много лет я испугался по — настоящему. Не то, чтобы я ничего не боялся, но умел со страхом своим справляться, а тут накатило на меня, как в детстве, когда отец садился водку пить, а двери на ключ закрывал. Мы уже сидели за занавеской с мамкой в обнимку и плакали тихо, трясясь от страха, знали, что за этим последует. Если он перед тем, как пить, закрывал двери, это означало, что его где-то кто-то обидел, и теперь он будет вымещать свои обиды на нас с мамкой.

Так оно обычно и случалось: он допивал, а потом зверски избивал и мать, и меня — как попало и чем попало, а когда доходила очередь до меня, он приговаривал, накручивая на руку кожаный ремень:

— Сейчас у нас, сынок, будет урок пения. Чем лучше споёшь, тем урок будет короче. Понял, сынок?

Я, размазывая по всей морде сопли, покорно кивал головой, отчаянно сглатывая всхлипы. Шума отец не терпел. Если я не выдерживал и громко плакал, или кричал, он входил в раж и мог избить очень сильно.

— Что будем петь, сынок? — ласково спрашивал он.

— "Славное море, священный Байкал…", — всхлипывал я.

— А ты слова хорошо выучил? — ласково выспрашивал папаня. — Ты же знаешь, сынок, что песня — это произведение искусства, а портить произведения искусства нельзя. Знаешь?

Я кивал головой.

— Ну, тогда — давай! — командовал папаня, замахиваясь ремнём.

Я брал правой рукой согнутую правую же ногу, скакал на месте на левой и старательно выводил дрожащим голосом, прыгая на одной ножке:

— Слаааа-вное мооооре — священный Байкаааааал…

И втягивал голову в плечи, ожидал первого удара ремня…

Почему-то именно сейчас я вспомнил все свои детские ощущения, потому что они повторились, и вспомнил ещё, как этот задохлик в очках-телескопах, с камерой, говорил что-то про племянника, которого убили сегодня.

Ой, мать… Этот старый хрен почему-то решил, что это я его племянника замочил. Кто-то на меня стукнул, навёл кто-то. Он же, гад, меня высматривал, меня пас возле кафе. Я хотел сказать, объяснить этому сумасшедшему, что не я его племяша стукнул, но только и сумел что-то пискнуть, как ствол скользнул глубже, почти в горло.

И тут на меня накатила тошнота, я стоял и икал, сдерживая безумные позывы рвоты, а передо мной плясали сумасшедшие глаза этого полковника, или подполковника, хрен его знает там. И я впервые в жизни увидел вдруг совсем побелевшие глаза, пустые и бесцветные, и понял, что вот ещё секунда, и он нажмёт курок. И взывать к нему бесполезно, он ушёл уже за ту черту, когда никого и ничего не слышат, я знаю такое состояние. Это, как в скафандре. Всё видишь, но ничего и никого не слышишь.

Я понял свою беспомощность, и из глаз моих опять потекли самопроизвольно слёзы, которые я не мог удержать, да и не старался. Мне всё стало по фигу, я уже себя просто не контролировал. Неужели так просто? Я не хочу! Не хочу! Не хочуууу! Я видел смерть, видел, как это бывает, почему же я раньше не боялся? Тогда это было не со мной! А сейчас? Ведь это меня сейчас убьёт этот сумасшедший мужик с белыми от ярости глазами! Нет, нет, нет, не хочу, не хочу, не хочу! Неееет!