Иствикские ведьмы - Джон Апдайк

Александра потянулась к брошенному у края бассейна полотенцу и вытерла руки, чтобы взять сигаретку с марихуаной, хрупкую, как куколка бабочки, — они передавали ее друг другу. Александра пробовала марихуану раньше, старший сын Бен выращивал коноплю на заднем дворе, на участке за помидорами, эти растения и по виду были похожи. Но наркотики не стали частью их четвергов: спиртные напитки, калорийная пища и сплетни — вот и все. После нескольких глубоких затяжек в этом пару Александре показалось, что она вся меняется, обретает невесомость, и в чаше черепа тоже. Как носок выворачивают во время стирки и в него нужно проворно всунуть руку и потянуть, так и вселенная, — она смотрела на нее как на изнанку гобелена. Эта темная комната с едва различимыми швами и проводами была задней стороной гобелена, утешительной обратной стороной солнечной, горячей ткани природы. Тревога ушла. Лицо Джейн все еще выражало беспокойство, но ее густые брови и пламенная настойчивость в голосе больше не пугали Александру, видевшую их источник в густом черном кустике волос под водой, шевелившимся почти как пенис.

— Бог мой, — заявил вслух Ван Хорн, — как бы мне хотелось быть женщиной.

— Ради бога, почему? — спросила здравомыслящая Джейн.

— Подумать только, что может женское тело: выносить и родить ребенка и потом, чтобы его кормить, — вырабатывать молоко.

— А вы подумайте о собственном теле, — сказала Джейн, — как оно может превращать пищу в дерьмо.

— Джейн, — укоризненно заметила Александра, шокированная этой аналогией, которая ей показалась ужасной, хотя дерьмо, если подумать, тоже было вроде чуда. Она решила поддержать Ван Хорна: — Это действительно чудесно. В момент рождения ребенка не ощущаешь собственного «я», ты просто путь для существа, которое просится наружу.

— Должно быть, — сказал он, потягиваясь, — фантастическое ощущение.

— Да тебя так накачивают лекарствами, что ничего не замечаешь, — раздраженно заметила другая женщина.

— Неправда, Джейн. Со мной было иначе. Мои роды проходили естественно, Оззи сидел рядом, давал мне сосать ледяные кубики (я была очень обезвожена) и помогал дышать. Когда я рожала двух последних, у нас даже не было врача, только патронажная сестра.

— Известно ли вам, — изрек Ван Хорн, впадая в тот педантичный рассудительный тон, который Лексе безотчетно нравился, она представляла себе застенчивого неуклюжего подростка, каким он, должно быть, был когда-то, — что сама профессия лекаря, в которой с четырнадцатого века господствовали мужчины, возникла от страха перед колдовством, ведь многие из сожженных заживо колдуний были повитухами. У них были спорынья и атропин и, возможно, верная интуиция, даже без знания теории. Когда лекари-мужчины брались за дело, они работали вслепую, обернув женщину до шеи простынями, и приносили от остальных своих пациентов все болезни. Бедные роженицы умирали пачками.

— Символично, — сказала твердо Джейн. Она, очевидно, решила, что своенравие поможет ей удерживать внимание Ван Хорна. — Что меня бесит в мужчинах-шовинистах больше всего, — говорила она теперь, — так это то, что они снисходительно принимают феминизм только для того, чтобы побыстрее забраться в женские трусы.

Но ее голос, как показалось Александре, замедлялся, смягчался, вода воздействовала снаружи, а травка изнутри.

— Детка, ты-то ведь трусов даже не носишь, — уточнила Александра. Это прозвучало как признание достоинств Джейн. Свет в комнате стал ярче, хотя никто не притрагивался к панели.

— Я не шучу, — продолжал Ван Хорн, в нем все еще чувствовался близорукий школяр, пытающийся понять. Лицо его покоилось на поверхности воды, как на блюдце, волосы, длинные, как у Иоанна Крестителя, перепутались с распрямившимся кудрявым мехом на плечах. — Это все идет из сердца, не правда ли, девочки? Люблю женщин. Моя мать была молодчина, умница и красавица, ей-богу. Я видел, как целый день она вкалывает по дому, а в шесть тридцать входит этот маленький мужичок в деловом костюме, и я про себя думаю: «Что здесь делает этот неудачник? Мой старый папаша — трудолюбивый неудачник». Скажите честно, что ощущаешь, когда течет молоко?

— А что ощущаешь, когда спускаешь? — раздраженно спросила Джейн.

— Эй, потише, давайте без пошлостей.

Александра уловила неподдельное смятение в тяжелом, покрытом морщинами лице, по-видимому, у него были свои слабости.

— Не вижу, что в этом пошлого, — упрямо продолжала Джейн. — Вам хочется побеседовать о физиологии. Я и предлагаю физиологическую параллель — вызвать в памяти ощущения, которые не могут испытывать женщины. Мы ведь и совокупляемся иначе. Совершенно. Разве вам не нравится слово, которым обозначают клитор, — гомологичный?

Александра решила вмешаться и предложила подходящее сравнение: кормление грудью — это… похоже на то, когда вы хотите писать и не можете, а потом вдруг получается.

— Вот что мне нравится в женщинах, — сказал Ван Хорн, — их безыскусные сравнения. В вашем словаре нет слова «безобразный». Господи, мужчины, они так брезгливы во всем — кровь, пауки, рвота. А знаете, у некоторых животных сука, или свиноматка, или как их там еще, пожирает собственный плод после рождения?

— Думаю, вы не отдаете себе отчета, — сказала Джейн, стремясь выдержать сухой тон, — что ваши слова сплошной шовинизм. — Но ее подчеркнутая сухость не произвела должного эффекта, скорее наоборот, как только она встала в ванне на цыпочки и из воды показались ее серебристые груди — одна немного меньше и выше другой. Она приподняла их обеими ладонями и, глядя в пространство, стала говорить, словно обращаясь к незримому свидетелю своей жизни:

— Мне всегда хотелось, чтобы у меня была грудь попышней. Как у Лексы. У нее красивые большие сиськи. Покажи ему, дорогая.

— Джейн, ну пожалуйста. Ты вгоняешь меня в краску. По-моему, для мужчины главное не их размер, а… чтобы они не висели и подходили к фигуре. И что сама о них думаешь — если ты довольна, другие тоже будут довольны. Права я или нет? — спросила она Ван Хорна.

Но Даррил, похоже, не годился на роль представителя всех мужчин. Он тоже приподнялся из воды и приставил волосатые руки к своим рудиментарным мужским соскам, крошечным наростам, окруженным влажными черными змейками.

— Подумать только, как все это развивалось? — вопрошал он. — Создать такой организм, целую систему труб у одного пола, чтобы производить пищу, гораздо более подходящую для младенца, чем любая детская молочная смесь, которую можно получить в лаборатории. А подумайте, как эволюционировало сексуальное наслаждение. Разве оно есть у головоногих? У планктона? А мы только и думаем об этом. И чтобы заставить нас продолжать игру, какую приманку нужно соорудить!! Сюда вложено больше стиля, чем в какой-нибудь из этих дурацких самолетов-шпионов, который обходится налогоплательщику в тьму-тьмущую денег и который вскоре собьют. Представьте, что нет этой приманки, никто не станет ни с кем сношаться, и род человеческий прекратится совсем, и некому будет любоваться на солнечный закат и восхищаться теоремой Пифагора.

Александре нравился ход его мысли, ее простота и доступность.

— Обожаю эту комнату, — мечтательно объявила она. — Сначала она мне не понравилась. Все черное, кроме этих красивых медных труб, установленных Джо. Джо может быть милым, когда снимет свою шляпу.

— Кто это Джо? — спросил Ван Хорн.

— Наша беседа, — заявила Джейн со своим свистящим «с», — кажется, опустилась до довольно примитивного уровня.

— Я мог бы включить какую-нибудь музыку, — предложил Ван Хорн, трогательно озабоченный тем, чтобы гости не скучали. — У меня стереомагнитофон с четырьмя дорожками.

— Шш! — сказала Джейн. — Я слышу машину.

— Обычные ряженые, — предположил Ван Хорн. — Фидель угостит их яблочным пирогом, мы испекли.

— Может, вернулась Сьюки? — полувопросительно произнесла Александра. — Ты уникум, Джейн, у тебя такие хорошие уши.

— А разве нет? — согласилась Джейн. — У меня действительно хорошенькие ушки, даже отец всегда это говорил. Посмотрите. — Она откинула волосы сначала с одного, потом, повернув голову, с другого уха. — Единственный недостаток — одно немного выше другого, поэтому очки с носа съезжают как сумасшедшие.

— Они у тебя почти квадратные, — сказала Александра.

Сочтя это за комплимент, Джейн продолжала:

— И красивые, и хорошо прилегают к голове. У Сьюки они выступают чашками, как у обезьянки, замечала?

— Часто.

— И глаза поставлены слишком близко, а прикус следовало исправить еще в детстве. Ну, а нос так просто пуговка. Честно, удивляюсь, как она при всем этом ухитряется быть привлекательной?

— Думаю, Сьюки не вернется, — сказал Ван Хорн. — Она слишком нервна, как и все в этом городе.