Иствикские ведьмы - Джон Апдайк

Александра уже не видела ног, а кивавшая ей прежде болотная трава скрылась под водой. Александра попыталась бежать, в плеске воды потонул голос Ван Хорна, все еще невнятно кричащего что-то ей в спину. Напрягая зрение, Александра смотрела на свою машину. На водительском месте она увидела силуэт Коула, его уши стояли торчком, как всегда, когда он чувствовал, что спасение близко. Ледяная вода дошла до бедер и забрызгала трусы. Глупо, как глупо, как самонадеянно и по-девчоночьи она поступила, поделом ей, бросила единственного друга, настоящего и искреннего друга. Собаки все понимают, их блестящие глаза сияют от желания постигнуть; им что час, что минута, они живут в мире без времени, не обвиняя, не принимая, потому что не могут предвидеть. Ледяной хваткой вода дотянулась до лобка, из горла вырвался хрип.

Она уже была близко и спугнула цаплю, своими неуверенными движениями цапля напоминала старика, который пытается ухватиться за ручки кресла, птица взмахнула крыльями и, прочертив букву М, поднялась в воздух, волоча за собой черные ножки-палочки. Повернув голову с растрепанными волосами, Александра посмотрела в противоположном направлении, на пепельные песчаные холмы пляжа, и увидела еще один просвет в сером дне, еще одну крупную цаплю, подругу первой, от которой ее отделяло несколько акров земли под темным слоистым небом.

После взлета первой птицы ужасный океан немного ослабил хватку, воды становилось меньше, а она задыхалась и плакала от потрясения и комичности ситуации и продолжала идти вперед, к сухой полоске дамбы, где стояла ее машина. Александра испытывала подъем, пока шла по глубокой воде, а теперь ослабела и дрожала, как пес, и смеялась над собственным безрассудством: гоняясь за любовью, она попала в дурацкое положение. Душе нужны безрассудства, как телу пища, она от них крепнет. Александра уже представляла себя утопленницей, чье зеленоватое тело застыло в корчах последней агонии, как у тех обнявшихся женщин в поразительной картине Уинслоу Гомера «Отлив». После ледяной воды ноги горели, как будто в них вонзилась сотня ос.

По правилам, следовало обернуться и помахать Ван Хорну в насмешливой и кокетливой манере, торжествуя победу. Он стоял, как черная буква У, между кирпичными столбами полуразвалившихся ворот и помахал в ответ, подняв обе руки. Он аплодировал ей, и эти звуки доходили до нее по водной поверхности беспрепятственно, но с опозданием на одну секунду. Что-то кричал, она смогла разобрать только: «Вы умеете летать!» Красной банданой она вытерла ноги, покрытые гусиной кожей и каплями воды, и влезла в брюки, а в это время Коул лаял и лупил хвостом по виниловому покрытию. Его радость была заразительна. Она про себя улыбнулась, подумав, кому стоит позвонить сначала, чтобы рассказать, — Сьюки или Джейн? Наконец она тоже принята в его общество. В том месте, где он ущипнул, рука еще горела.

Невысокие деревья, молодые сахарные клены и припадающие к земле красные дубки уже начали желтеть, словно зеленая листва была наградой за подвиг силы — и младшие слабели первыми. Вначале октябрьский виргинский вьюнок вдруг покрыл ярко-алым цветом неприглядную стену, сложенную из гальки в конце участка, там, где начинается болото: висящие параллельные красные крестики сумаха окрасились оранжевым румянцем. Как медленный звук огромного гонга, желтизна покрывала леса: от рыжевато-коричневого цвета бука и ясеня до золотистых пятен на орешнике и ровного кремового цвета листьев американского лавра, похожих на человеческие руки, у которых один или два больших пальца, а иногда и ни одного. Часто Александра замечала, что у соседних деревьев, выросших из двух семян, брошенных в землю одним и тем же ветреным днем, по-разному расположены листья, у одного дерева они словно обесцвечены, а у другого каждый словно раскрашен от руки художником-фовистом [25] яркими дисгармоничными красками и зелеными пятнами. Под ногами увядающие папоротники поражали расточительным разнообразием форм, каждый из них кричал: «Я есть, я был» — после зеленой летней толпы в увядании возрождалась индивидуальность. Широкий размах этого события, затронувшего все — от растущих на пляже сливовых деревьев и восковиц вдоль пролива Блок-Айленд до платанов и конских каштанов, обрамляющих почтенные улицы (улицу Добрых дел и Благосклонную улицу) на Провиденс-Колледж-хилл, отвечал чему-то неясному и доброму в душе Александры: чувству единения с природой, способностью созерцать дерево и ощущать себя твердым стволом с множеством рук, которые гонят сок к самой вершине, стать вдруг продолговатым облачком в небе или жабой, что прыгает из-под газонокосилки в высокую влажную траву, — нетвердый пузырек на двух длинных кожистых ножках, у которого искоркой вспыхивает страх над бородавчатым лбом. Она была той самой жабой и одновременно жестокими черными стертыми лезвиями газонокосилки с ядовитыми выхлопами мотора. Панорама увядания зеленых болот и холмов «океанического штата» поднимала Александру, как дым, и она созерцала карту сверху. Даже экзотический богатый импорт Ньюпорта — английский орех, китайское тунговое дерево и Acer japonicum [26] — был вовлечен в это движение всеобщей капитуляции. Наглядно проявлялся природный закон, закон раздевания. Мы должны стать легче, чтобы выжить. Не стоит ни за что цепляться. Спасение в уменьшении, в том, чтобы быть выбранным наугад, в утончении, чтобы могло появиться новое. Только безумец может пытаться помешать тем огромным скачкам, которые дают жизнь. Темноволосый мужчина на своем острове был такой возможностью. Он был непривычен, он притягивал, как магнит, и она вновь переживала их чопорное чаепитие, минуту за минутой, как геолог, что любовно растирает камешек в пыль.

Несколько стройных молодых кленов, подсвеченные сзади солнцем, превратились в ослепительные факелы, тонкие тени стволов в пламенном светящемся круге. У дороги лишенные листвы ветки деревьев все больше окрашивали лес в серые тона. Мрачные конусообразные вечнозеленые деревья господствовали там, где постепенно исчезали другие породы. Октябрь вершил свой разрушительный труд день за днем и дошел до своего последнего дня все еще прекрасным, настолько прекрасным, что можно было играть в теннис на открытом корте.

Джейн Смарт в новом белом костюме подала теннисный мяч. Высоко в воздухе он превратился в летучую мышь, ее крылья сначала описали маленькие круги, а в следующее мгновение раскрылись, как зонтик, и она резко упорхнула, показав смешную розовую мордочку. Испуганная Джейн завизжала, уронила ракетку и крикнула через сетку:

— Не смешно.

Две другие ведьмы захохотали, а Ван Хорн, бывший четвертым игроком, запоздало смаковал эту шутку. У него был мощный отработанный удар, но он плохо видел мяч, играя против склонявшегося к закату солнца, слепившего лучами сквозь строй лиственниц в дальнем конце острова. Лиственницы уже сбрасывали иголки, их нужно было сметать с корта. У Джейн было отличное, сверхъестественное зрение. Мордочки летучих мышей смотрели на нее лицами малышей, расплющивших носы о витрину кондитерской, а у Ван Хорна, не к месту надевшего баскетбольные кеды и футболку с портретом Малкольма X [27] и брюки от старого темного костюма, на смущенном, застывшем лице было похожее выражение детской жадности. Он их вожделел, была уверена Джейн. Она приготовилась бросить и подать мяч опять, но, уже взвешивая его в руке, ощутила влажную тяжесть и живую бородавчатую поверхность. Сработало еще одно превращение. С театральным вздохом она стряхнула жабу на кроваво-красное покрытие через ярко-зеленую изгородь и смотрела, как та уползает. Глупый колли Нидлноуз, вытянув шею, носился за изгородью, обследуя ее, но потерял жабу среди земляных глыб и кусков взорванной скальной породы, оставленных бульдозерами.

— Еще одна партия, и хватит, — сердито крикнула Джейн через сетку. Она и Александра играли против Сьюки и Даррила. — Вам троим выступать бы в канадских двойках.

Если принимать в расчет лицо, изображенное на футболке у Ван Хорна, меняющее выражение от его телодвижений, то казалось, что их пятеро. Следующий теннисный мячик в ее руке претерпел ряд мгновенных превращений: сначала стал гладким и скользким, как птичий зоб, затем колючим, как морской еж, но она решительно отказалась на него смотреть, не желая признавать реальность этих метаморфоз, а когда он оказался у нее над головой, на фоне голубого неба, то вдруг превратился в быстрый желтый шарик, который она, как и советуют руководства по игре в теннис, представила себе в виде циферблата часов, которые вот-вот пробьют два. Она ловко поддела ракеткой этот перевертыш и почувствовала, что от ее удара накатом подача получилась. Мяч летел прямо в Сьюки, и она неловко прикрыла грудь ракеткой, как будто собиралась отбить его ударом слева. Струны ракетки обвисли, как лапша, и мяч шлепнулся у ее ног и покатился к боковой линии.