За тебя, Родина! - Илья83

Уже на улице, садясь в машину, Гиммлер смог расслабиться. Ещё одна встреча прошла нормально, его не сняли и даже не кричали с пеной у рта. Пусть так и будет и дальше, а он постарается чтобы повода у фюрера для этого больше не было.

Франция, г. Бетюн.

22 мая 1940 года. Вечер.

Юджин Питерс, лейтенант армии Его Величества.

— Не растягиваемся, парни! Скоро привал! — раздался рядом с ним зычный голос сержанта Барнса и его подразделение, ругаясь сквозь зубы, задвигалось чуть живее, напрягая последние силы. Звук шагов и стук амуниции стал чаще.

Подразделение… группа из тридцати с небольшим солдат, часть из которых вообще чёрт знает откуда! Полное дерьмо! А ведь совсем недавно всё было по другому! Как такое могло случится⁈ Ясного ответа не было. Вернее, он был, только не хотелось его осознавать, настолько горьким это казалось…

Пройдя по пыльной улице города взвод лейтенанта Питерса вышел на Главную площадь, уже заполненную отдыхающими войсками. Над всеми ними господствовала высокая башня с часами наверху. Ещё на площади стояла церковь в честь какого-то святого. Несомненно, рядовой Клэптон, их ходячая энциклопедия, мог бы с подробностями рассказать многое об этой башне, церкви и Бетюне в целом, но Юджина сейчас меньше всего интересовали французские древности.

Найдя свободное местечко недалеко от башни лейтенант Питерс осмотрелся и устало сказал Барнсу:

— Сержант, остановимся здесь. Пусть люди располагаются а сам возьми пару человек и найди мне того кто командует всем этим бедламом. Если повезёт то тут окажется и наш штаб вместе с кухней. Как найдёшь — доложи, иначе мы рискуем оставить здесь свои кости навечно.

— Сделаю, господин лейтенант… — кивнул тот и, развернувшись назад, заорал: — Эй, улитки беременные, скидывайте всё сюда и отдыхайте на каменных перинах! Ричардсон, Хартли, со мной!

Солдаты, кряхтя и охая, бросили на брусчатку свои пожитки и разлеглись прямо на расстеленных шинельных скатках. Питерс отлично видел что люди устали не на шутку и продолжать марш до утра было бы полным безумием. Отдых необходим как воздух. Не прошло и пары минут как бойцы захрапели, не обращая никакого внимания на гул голосов совсем рядом. Неудивительно, они шли почти весь день без отдыха, после того как немецкие самолёты разнесли к чертям их грузовик «Matador» и два «Universal Carrier», стоявших рядом. В том налёте погибли Джордан и Айртон, пусть Господь сохранит их души. Хорошие были ребята, что тут ещё сказать. С тех пор им пришлось передвигаться на своих двоих… Барнс с двумя солдатами испарился среди многоголосой толпы и Юджин, увидев что все его люди отдыхают, решил сделать так же. Расстелил свою шинель, в районе головы подложил под неё каску, рядом винтовку и закрыл глаза. Но сон, несмотря на то что ноги гудели, упорно не шёл. Нахлынули воспоминания…

Он, высокий и крепкий двадцатитрёхлетний парень, был выходцем из Лондона, настоящим «кокни» родившемся, как и положено, в пределах слышимости церкви «Сент-Мэри-ле-Боу», всего в трёх милях от неё. Обычный трёхэтажный дом в Чипсайде на Гаттер-лэйн, где жили его родители и младшая сестра, прелестная Одри. В детстве, несмотря на то что после войны жизнь была довольно тяжела, Юджин часто бегал любоваться Собором святого Павла и гулять в парке возле него. Стать военным он хотел всегда, насколько себя помнил. Отец его горячо поддерживал, мать сомневалась но не препятствовала. В итоге, когда началась война, Питерс встретил её в звании «Second Lieutenant», то есть, по меркам других армий, младшим лейтенантом. Мечтал участвовать в операции «Юпитер», дать подзатыльник Гитлеру в Норвегии, но не судьба…

Первый бой Юджин принял здесь, во Франции. И только тогда он понял насколько реальная война непохожа на все его фантазии. Офицеры уверенно говорили что не пройдёт и пары месяцев как немцев раздавят. Но сначала эта «странная война», когда целыми днями на границе не было слышно даже выстрела. А потом тот роковой день 10 мая когда на умиротворённых тишиной солдат обрушился рукотворный ад… Вернее, взводу Питерса ещё повезло, огонь артиллерии «джерри» бушевал где-то в тылу. А тогда, разбуженные и ошеломлённые британские солдаты, выбежав из укрытий и схватив оружие, напряжённо глядели на восток, ожидая огромных волн врагов…

Западнее Брюсселя взвод Питерса впервые открыл огонь по противнику. Маленькие фигурки мелькали вдалеке, иногда чуть в стороне взрывались снаряды. Попал ли он сам хоть в кого-нибудь, так и осталось неизвестным. Пришёл приказ отступать и Юджин повёл людей на запад. Конечно, у него были вопросы и подозрения, почему они отступают хотя натиск немцев на их участке был довольно слабым. Вполне можно держаться, тем более рядом, насколько он видел, были и другие части. Их поддерживали самолёты, то и дело на глаза попадались танки. Но они всё равно отступали… Почему⁈

Именно этот вопрос недоумевающий секонд-лейтенант и задал своему командиру, капитану Шекли, худощавому мужчине лет тридцати пяти родом из-под Манчестера, потому что его прямой начальник, напыщенный и самодовольный лейтенант Роулингс, отказался дать ответ.

Как сейчас Юджин помнил эти слова капитана:

— Питерс, вы спрашиваете это от себя?

— Откровенно говоря, сэр, об этом меня спрашивают солдаты… — признался смущённый лейтенант. — И я не знаю что им ответить.

Шекли понимающе кивнул и, поколебавшись, сказал то от чего у Юджина поневоле мурашки пробежали по телу.

— На юге плохо, Питерс… очень плохо.

— Извините, сэр, но… что именно? — рискнул он спросить подробности, благо капитан всегда казался ему образцом британского офицера. Умный, понимающий и не кичившийся своим положением как некоторые снобы-аристократы родившиеся с серебряной ложкой во рту.

Шекли тяжело вздохнул, по-отечески взглянул на лейтенанта, и продолжил:

— Немцы прорвали фронт в арденнских горах. Там где мы этого не ждали. И теперь наступают, сметая все наши заслоны. Если так пойдёт и дальше то мы рискуем быть отрезанными от Парижа и прижаты к морю. «Джерри» разрубили нас на две части, понимаете? Именно поэтому мы вынуждены отступать, хотя и могли бы держаться на многих позициях неделями. Здесь немцы нажимают ровно настолько чтобы связать наши части и не дать командованию перебросить резервы на юг, к месту прорыва.

Он покачал головой, словно отгоняя неприятные воспоминания:

— Мой отец погиб на той войне, сражаясь с ними, теперь и мне, его сыну, предстоит делать то же самое… Видимо, преемственность у нас в крови.

— Так что мне ответить своим людям,