Жрецы (Человек и боги - 2) - Валентин Костылев

- Между штурмою пули не расходуй! - наставительно говорил Заря. Жалейте! Работайте наиболее саблей и кистенем.

В полдень все приготовления были закончены. Ватажники укрылись под берегами, притихли, направили взоры свои вверх, на Волгу. Только ветер по-прежнему набрасывался на воду, на кустарники, на людей, на струги.

Михаил Заря сидел на корме, смотрел вдаль. Ванька Каин тоже влез в один из стругов и, рассматривая свой пистолет, вертел его в руках, вздыхал.

Рувим и Турустан поместились рядом с атаманом.

Небо темнело. Наползали облака. Холодало. Того и гляди, пойдет снег. Люди кутались в зипуны, растирали уши, руки.

Действительно, вскоре, чуть заметное, показалось судно. Люди встрепенулись, глаза их блестели - каждый из них крепко сжал в руках оружие.

- Она! - молвил Заря.

Расшива, покачиваясь под порывами верхового ветра, быстро шла вниз по течению. Громадные паруса ее надулись, сверкая своей белизной.

Гребцы приготовились. Одно слово - и струги ринутся на середину реки.

Расшива медленно огибала стрежень.

Пять стругов Хайридина стали быстро удаляться от берега. Башкирец вытянулся во весь рост на корме, обнажив свою саблю. Он пригнулся, как будто хотел прыгнуть через воду на видневшееся вдали судно. Везде и всегда Хайридин первый бросается в бой и теперь, казалось, не стерпит, вот-вот ринется через борт. Но нет... Он застыл.

Прогремел залп. Сыч начал действовать. Около расшивы заколыхались его струги. Маленькие, еле различимые на воде, они рвались вперед, к расшиве, отбрасываемые течением и ветром. Хайридин крикнул, чтобы гребли скорее, согнулся еще ниже, вытянул саблю... заскрежетал зубами...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На судне поднялась тревога. Пристав, зверски вытаращив глаза, кричал на перепуганную команду, заставляя ее стрелять.

- Разбойники! Разбойники! - бешено метался он по палубе.

Солдаты растерялись не на шутку. "Много ли нас!" - думали они. Разбежались. Пристав попробовал зарядить пушку сам. Ахнул и повалился в ужасе на пол. Солдаты приободрились. Подскочили к пушке, начали возиться около нее, попробовали даже стрельнуть, но ничего не получилось. Ядро не вылетало. Пристав плевался, пинал сапогом то одного, то другого стрелка.

А тут какой-то бурлак влез на нос расшивы и давай размахивать красной рубахой; орет на всю Волгу, дает сигналы.

Пристав с размаху ударился в него по-бычьи головой, сбил его за борт. Над головой прожужжала пуля. Снизу, со стругов, сыпалась страшная ругань. В ужасе распластался на палубе испуганный командир расшивы.

- Бей их, окаянных!.. Бей разбойников! - вопил он, барахтаясь на животе.

Приподнявшись и заглянув за борт, он увидел быстро подплывающие к расшиве еще новые пять стругов. Он вскочил и принялся как попало стрелять в эти струги.

Солдаты продолжали возиться около орудия, тщетно стараясь выстрелить. Что такое случилось с пушкой?! Не испортил ли ее пристав? Зарвались солдаты. Забыли даже, что вокруг идет пальба. Только когда один из них упал, убитый ватажниками, все они разбежались по разным углам палубы, улеглись ничком.

- Давай якорь! - ревело внизу множество голосов.

Пристав, стуча зубами от страха, дрожащею рукой заряжал ружье и снова стрелял без толку. Но вот впереди наперерез расшиве с того берега показались еще новые струги. Руки и ноги у пристава похолодели. Он понял бороться бесполезно. "Откуда эта чертова пропасть?!"

- Якорь! Якорь! - галдели ватажники.

Бурлаки вопросительно переглядывались между собой. Хриплые, злобные вопили внизу голоса:

- Кидай, сволочь! Хуже будет!..

- Бурла-а-аки!..

Вой ветра, рев воды, остервенелые вопли разбойников вывели бурлаков из оцепенения. Они быстро поднялись и побежали к якорю. Пристав, увидев это, подкрался к ним ползком, размахнулся и давай лупить бурлаков прикладом: "Иуды проклятые!" Ударил одного, другого, третьего, ругаясь всячески. Один из бурлаков все же ухитрился столкнуть пристава в трюм, вместе с его оружием. Икнуть не успел, как его уже на палубе не стало. Солдаты и бурлаки бросили якорь и крикнули что было мочи:

- Эй, не губите?!

- Примайте! Спускай канат!..

И кому бы пришло в голову спорить из-за каната, когда нужно свою жизнь спасать?!

- Сарынь на кичку!* - крикнул Михаил Заря.

_______________

* Ватага, на нос судна!

Около расшивы закопошились в волнах разбойничьи струги. Ватажники стали карабкаться по канатам на палубу, стиснув в зубах ножи. Поднялись на судно и есаулы - Сыч и Хайридин, а за ними и сам атаман.

Заря оглядел палубу деловито, по-хозяйски, и приказал привести к нему пристава. Бурлаки спустились в трюм, вытащили его оттуда. Волокли под руки. Он плакал, упрашивал отпустить его. Не губить.

- Куда плыл? - сурово спросил атаман.

- На Суру...

- Зачем?

- Ополчение собирает сергачский воевода...

- Какое ополчение?

- Христианские храмы, вновь строящиеся, защищать...

- Так ли? Смотри, в Волгу бросим! Говори правду.

- Воры с низов прибыли... разбойники...

И пристав завыл тоненьким голоском.

- Ну?

- Хоть убейте! Не знаю я ничего...

- А церковную рухлядь куда?..

- В чувашские и мордовские деревни...

Пристав совсем растерялся - он узнал атамана. Ведь это тот же самый подрядчик, которого он видел в Нижнем и который доставил Строганову соль.

- Где деньги? - строго спросил Заря.

- Нет их у меня... Берите все! А деньги я потратил в Нижнем... Ни копеечки нет!

- Где деньги? - Заря приставил к его лбу пистолет.

Пристав побелел от страха:

- Не губи души христианской, всю казну отдам. Не мои они! Губернаторовы.

- Эй, христианская душа! - крикнул ему цыган. - Скажи-ка нам, сколько ты загубил душ: христианских и не христианских?!

- Покайся, демон! - дернул пристава за чуб расстрига.

- Каюсь! Каюсь! - упав на колени, зарыдал он.

- Вставай!

Еле передвигая ноги, побрел он в трюм, сопровождаемый атаманом и есаулами. В сундуке нашлось и золото и серебро. В трюме было много мешков муки, круп, пороха, ружей.

Рувим, расположившись на одном из ящиков, усердно писал, а Турустан складывал переписанное в сторону для переноски в струги. Ватажники подшучивали друг над другом и, смеясь, принялись за работу.

- Дуван будет знатный... - радовались они, взваливая себе на спины мешки и поднося их к борту. Заботливо обвязывали веревками и с песнями спускали вниз, в струги.

Пока происходила перегрузка, атаман отбирал у солдат оружие, а у бурлаков - паспорта.

- Чтобы вы не бежали с судна да не известили кого, по простоте душевной не проболтались, мы вас всех свяжем. Таков наш закон. Души губить бурлацкой не будем. Живите и про нас поменьше болтайте!

Солдаты и бурлаки покорно растянулись на полу. Ватажники перевязали их.

Затем атаман и есаулы обсудили, что делать с приставом. Кто предлагал его утопить, кто зарезать, кто сжечь, а кто просто связать и оставить на расшиве, не убивая. Решили не губить.

- Помни, коли расскажешь кому о нас, - карачун тебе. Везде найдем. Нигде не укроешься! - заявил Заря. По его приказу пристава заперли на замок в "казенку".

Вход в трюм заложили досками. На палубе погрузка товаров и провианта закончилась. Пушку атаман также велел снять с судна. Выволокли и найденные в трюме ящики с церковной утварью. Поповские ризы и подризники убрали в струги, а чаши и кресты побросали в реку.

В одну из риз укутали убитого солдата.

- Жаль сердягу! За чужие грехи поплатился.

Сам атаман и другие ватажники подняли труп и бережно спустили в воду.

- Спи, брат, опочинься, ни о чем не кручинься... Все мы, кряхтя, живем. Ну а теперь, братцы, всяк в свой струг ныряй... Погостили на корабле - и довольно.

Уселись в струги. Атаман велел обрезать якорь.

- Пускай плавает на водах, яко Ноев ковчег! Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, боже! - перекрестил расшиву расстрига.

Теперь ватажники поплыли вниз по Волге к намеченному месту для зимовья - к Чертову Городищу, что пониже Васильсурска. После разгрома губернаторской расшивы оставаться в Татинце было небезопасно.

Заколыхалась и расшива и поползла стороною вниз тихо и неуверенно, одинокая и безлюдная среди волнующегося водяного простора.

В лодке атаман посмотрел книгу, в которой была переписана добыча.

- Зимовье будет безбедное... - с видимым довольством проговорил он, потрепав за вихор Рувима, которого полюбил за ум и трезвое поведение.

Ванька Каин сидел темнее тучи. Не нравилось ему все это. Вздыхал и говорил, не глядя ни на кого:

- Птицы божии и те воровством живут, а вы меня оттираете... Бог вас накажет. Нешто так можно!

Общее молчание было ему ответом.

XVII

25 апреля 1742 года в торжественной обстановке в Москве совершена была коронация царицы.

Ликовало дворянство. Ликовало духовенство.

Когда в Успенском соборе Елизавета стала на императорском месте, а выписанный ею в наследники из-за границы герцог Голштинский, переименованный в Петра, - на царицыном месте, - знаменитый оратор, архиепископ новгородский Амвросий, захлебываясь от радости, обратился к царице: