Хоккейная сделка - Кристен Граната

Селеста: Матери ребенка нет, но ты должна позволить ему самому о ней рассказать.

Я: Как он мог умолчать о том, что растит ребенка?

Я: Кто так делает?

Я: Когда Алекс планировал об этом сказать? Когда я перевезу вещи в свободную спальню?

Кэссиди: Я знаю, что это неприятно, но выслушай его, прежде чем принимать опрометчивые решения.

Селеста: Не опускай руки раньше времени, девочка.

Скулеж Элли отвлекает внимание от телефона.

Я иду на звук и замечаю, что она лежит на кухне рядом с пустой миской на полу.

— Ты пить хочешь?

Я наполняю миску водой из раковины и ставлю перед ней. Элли одним махом выпивает всю воду, и я снова наполняю миску.

— Пей. Но я не поведу тебя гулять и не буду собирать фекалии.

Не могу не задуматься об отце в этой ситуации. Он годами скрывал настоящую семью от матери — и нас от них. Что за больной человек может вести двойную жизнь? Как можно так много лгать?

Думает ли он о нас? Обо мне?

Александр не кажется таким человеком. С другой стороны, кто знает, на что он способен? Я по-настоящему не знаю его, несмотря на то, что говорят Кэссиди и Селеста.

Вопросы роятся в голове. Мне нужно уйти. Я должна выбежать отсюда и никогда не оглядываться.

Но желудок сводит судорогой, когда в голове всплывает обеспокоенное лицо Александра. Он был здесь, готовил для меня еду, когда мог находиться рядом с дочерью… где бы та ни была. А теперь она ранена. Кто знает, как долго он пробудет в больнице. Я должна прибраться здесь.

Я собираю тарелки со стола и роюсь в кухонных шкафах, пока не нахожу контейнеры с подходящими крышками. Я раскладываю в них оставшуюся еду и ставлю в холодильник. Элли ложится у ног, пока я мою кастрюли в раковине и загружаю все в посудомоечную машину.

Уборка помогает расслабиться.

Когда кухня становится безупречной, я отправляюсь исследовать остальную часть дома. Технически, я просто… осматриваюсь.

Гостиная находится рядом со столовой, огромная, с высоким сводчатым потолком и шикарным угловым диваном перед огромным плоским телевизором, разумеется. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть за французскими дверями, ведущими на террасу, но я могу только представить, как великолепно выглядит задний двор.

Элли следует за мной по пятам, когда я прохожу по коридору мимо ванной и нескольких гостевых комнат, пока не дохожу до двух закрытых дверей в конце коридора.

Заглянув в первую комнату, я включаю свет и слегка вскрикиваю, когда Элли протискивается между ног и вприпрыжку забегает в комнату, прыгая прямо на кровать.

Количество розового цвета бьет по глазам. Куклы в платьях; чашки и блюдца; кружевные подушки; и крошечные розовые туфельки. Я стою в дверях, не желая входить в невинное пространство, как будто испорчу его одним своим присутствием.

Я пытаюсь представить себе крупного хоккеиста в этой комнате — устраивающим чаепитие или читающим сказку на ночь — но не могу. Я не могу себе этого представить, потому что все еще не верю, что это его реальность. Каждое наше взаимодействие прокручивается в сознании. Но ни разу Алекс не упомянул и даже не намекнул на то, что у него есть маленькая дочь.

Как он может держать ее в секрете?

Грудь сдавливает, и это уже слишком. Я выхожу из комнаты и выбираю вместо нее дверь номер два.

Запах Александра бьет в нос, как только я вхожу внутрь. Все аккуратно, просто и однотонно, как в гостиной и столовой. Кажется, что комната его дочери — это единственное место во всем доме, где хранится хоть капля цвета.

На прикроватной тумбочке стоит фоторамка, и ноги несут меня к ней прежде, чем успеваю себя остановить. Протягивая руку, я поднимаю черную рамку и не могу сдержать улыбки, которая расплывается по лицу.

Густые, темные кудри обрамляют большие карие глаза. Пухлые щечки и маленькие акулячьи зубки. Крошечные ручки обнимают шею Александра, она прижимается к нему лицом, сжимая так сильно, что больно даже смотреть на фотографию. Она его мини-копия. Очаровательна. А чистая радость, исходящая от Алекса, захватывает дух.

Мысль о том, что с ней может случиться что-то плохое, вынуждает вздрогнуть. Неудивительно, что он выбежал отсюда, сверкая пятками.

Где ее мать?

Вопросы продолжают терзать меня, когда я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. Элли, похоже, не хочет сдвигаться с кровати маленькой девочки, поэтому я не пытаюсь ее подвинуть.

Я возвращаюсь в гостиную и плюхаюсь на диван. Черт возьми, как же он удобен. Я смотрю на телефон и набираю сообщение Александру, прежде чем удалить и набрать текст снова, снова и снова.

Что сказать?

Я не должна беспокоить его, пока тот ухаживает за дочерью в больнице. В конце концов, веки опускаются.

Еще пять минут, а потом я уйду.

— Она проснулась, папочка.

Мои глаза распахиваются, и я замечаю перед собой маленького человека и большую собаку — оба сидят слишком близко к лицу.

Потому что я все еще на диване Александра.

Черт!

— Смотри, она проснулась! Я же говорила!

Приглушенный голос Александра разносится по комнате.

— Я просил оставить ее в покое и дать поспать.

Девочка хмурится, когда Алекс берет ее на руки.

— Но сейчас она проснулась.

— Потому что ты ее разбудила, — он бросает взгляд на меня и виновато улыбается. — Прости. Я отгонял ее, сколько мог.

Поднявшись, я отворачиваюсь и вытираю внутренние уголки глаз.

— Мне так жаль. Я, должно быть, уснула.

На его диване.

У него дома.

Когда его ребенок здесь.

Элли прыгает мне на колени, и ее язык скользит по щеке. Я морщу нос от отвращения и отталкиваю ее.

— Фу, собака.

Дочь Александра хихикает.

— Вот так она говорит «доброе утро».

Мои