Седов - Семен Нагорный

Пересечение Новой Земли под 76° северной широты, произведенное Визе и Павловым в сопровождении матросов Линника и Коноплева, дало обширный научный материал и первые достоверные сведения о внутренней части острова. На Карской стороне Визе сделал карту части морского берега.

Так была использована вынужденная зимовка на Новой Земле. Если бы экспедиция Седова снаряжалась с исключительной целью исследования северного острова Новой Земли, – она не могла бы сделать больше для науки, чем было сделано ею за одиннадцать месяцев ледяного плена.

В ночь на 2 сентября в районе островов Панкратьева дул свежий ветер с вест-зюйд-веста, шел дождь, и льдины, одиннадцать месяцев сковывавшие «Фоку», пришли в движение, распались на тысячи кусков. 3 сентября лед превратился в кашу. «Фока» освободился от тисков без помощи людей, которые, по приказу Седова, две недели безуспешно и изнурительно работали, пытаясь раздробить пешнями[18] и распилить ледяные поля, В кают-компании откровенно высказывали скептическое отношение к этим попыткам высвободить «Фоку». Называли работу на льду напрасной тратой сил. Лед толщиной в два с половиной метра не легко поддавался пиле и лому. Это бессмысленно, говорили в кают-компании, надеяться прорубить канал для «Фоки».

Седов по возвращении из экспедиции на мыс Желания.

Сидеть ли и ждать благоприятного ветра, который может и не скоро явиться, или же вступать в. борьбу с очень небольшими шансами на успех, делать попытки, почти безнадежные?

Если положение кажется безвыходным, – складывай руки. Вот принцип, представлявшийся благоразумным.

Если положение кажется безвыходным, – действуй: таково было основание многих поступков Седова.

Теперь, когда льды, державшие «Фоку» в тисках почти год, разбило штормом и когда, таким образом, экспедиция вновь получила возможность двигаться на корабле, – Седов считал абсолютно бесспорной необходимость плыть к Земле Франца-Иосифа по давно намеченному маршруту, чтобы осуществить главную цель экспедиции.

Но в этом своем убеждении Седов был одинок. Никто из членов экспедиции не разделял его стремлений.

«Фока», покинув место своего пленения, направился на запад. Затем он своротил на север и поплыл к Земле Франца-Иосифа, курсом на мыс Флора. Лед, как и в прошлом году, препятствовал плаванию. Снова Седов дни и ночи нес вахту. С бочки, подвешенной к грот-мачте, он рассматривал сложный и затуманенный рисунок ледяного моря, испещренного бледными полосами и пятнами проталин. Снова он терпеливо и настойчиво направлял удары своего верного «Фоки» на ледяные барьеры. Казалось, что целая вечность прошла с того времени, когда он впервые приказал поднять на этом корабле флаг экспедиции к полюсу. Сколько надежд и как много разочарований! Он считал переход к Земле Франца-Иосифа на дни, но вот прошел год, и перед ним то же препятствие, что и в самом начале борьбы, и много ли прибавилось шансов на успех в сравнении с первым рейсом? Нет, пожалуй, теперь надежд еще меньше.

Увеличились, по сравнению с прошлогодним рейсом, только опасности. Топливо на «Фоке» иссякало. Немногим более ста пудов угля, – это все, с чем он покинул зимовку.

Но если в трюме нет угля, итти во льды достаточно рискованно. Зажмет посреди моря и понесет ледяным дрейфом чорт знает куда! Под парусами из льдов не выскочишь. А дрейфовать во льдах не то же, что зимовать у берега. Каков еще окажется в дрейфе старик «Фока»?

Время за полночь. Седов на мостике. Ровным, глухим голосом подает он команды рулевому и в машину. «Фока» едва подвигается по назначенному курсу. Туман, ни зги не видно. Только скрежет и хруст ломаемых льдин и плачевное скрипение корпуса. Подходит Кизино, буфетчик.

– Георгий Яковлевич! – зовет он жалобным голосом.

– Что скажете? – спрашивает Седов не оборачиваясь.

– Пошли бы в кают-компанию, чаю выпили б, что ли…

– Ладно, – отвечает Седов.

Он стоит еще несколько минут, навалившись на перильца, потом посылает Кизино за штурманом.

– Давно бы так, нельзя же – три дня почти не спавши… – укоризненно басит штурман, усатый архангельский «трескоед» из поморов.

В кают-компанию Седову итти тяжело. Неизбежное объяснение ему неприятно. Но без этого нельзя обойтись.

В салоне все в сборе. Он садится к столу, снимает шапку, бросает ее вместе с рукавицами на колено печной трубы, греет влажные руки у печки. Кизино подает чай. Он пьет не торопясь. Он ждет, и все знают, что он ждет, и поэтому смущены. Видит и он их смущение, но молчит.

Ага, вот оно!

– Георгий Яковлевич, офицерский состав обсудил положение… Здесь, в вахтенном журнале, мы записали…

Он берет журнал, начинает читать. «Что-то очень уж длинно и рассудительно», думает он про себя. Перевернув страницу, едва сдерживает улыбку: подписи проставлены по старшинству лет, чтобы, не дай бог, никого не заподозрили в зачине…

«Офицерский состав экспедиции покорнейше просит Вас, – читает Седов. – сообщить ему о Ваших дальнейших планах касательно следования экспедиции на Саре Flora,[19] а именно: имеются ли какие-нибудь данные или расчеты, что судно дойдет до Земли Франца-Иосифа; если нет, то предполагаете ли Вы, покинув судно, дойти пешком или местами водой до этой земли и перезимовать там? В последнем случае, офицерский состав просит разъяснить, на какой запас теплой одежды экспедиция может рассчитывать, а также на какой запас провианта она может рассчитывать во время зимовки на Земле Франца-Иосифа?»

Он читает дальше:

«Со своей стороны, офицерский состав экспедиции позволяет себе выразить следующее единогласное мнение: экспедиция в данное время располагает топливом в лучшем случае на двое суток хода судна, если будет сожжено все, что можно… Офицерский состав экспедиции считает достижение Земли Франца-Иосифа этим рейсом судна очень мало вероятным. Судно, вернее всего, будет затерто льдами… Лишь меньшая часть экспедиции снабжена подходящей теплой одеждой… удачный исход зимовки является очень сомнительным, так как охотой может пропитаться 3 человека, но не 17… Тем паче, должна отпасть всякая мысль о прямой цели экспедиции: достижении Северного полюса…»

И, наконец, вот чего они хотят: «взять курс на зюйд и, выйдя изо льдов, перезимовать где-нибудь в арктической стране, сделать ряд научных работ, а в следующем году, подновив запас провианта, угля и снаряжения, направиться снова на Землю Франца-Иосифа и далее…»

Он отодвигает книгу, стакан. Молча встает, берет с печки подсохшие рукавицы и шапку, выходит из кают-компании.

«Фока» снова застрял. Льды не пускают его на север.

На палубе стоит кучка матросов, вышедших покурить. Седов подходит к ним.

– Плохо, ребята? – спрашивает он.

Матросы деликатно зажимают папиросы в кулаках.

– Выходит, назад поворачивать надо? – допытывается Седов.

Матросы молчат.

– Домой? – еще раз спрашивает он.

– Зачем же домой, Георгий Яковлевич, – говорит один.

– Пока судно на плаву, можно биться…

– А если раздавит?

– Тогда уж – в шлюпки и в Архангельск…

– То-то, – весело говорит Седов {51}.

Ночью он записывает в дневник: «Сегодня офицеры мне поднесли хороший подарок: заявили через вахтенного начальника, чтобы вернуться обратно».

Он задумывается, пожимает плечами и последние два слова подчеркивает. Потом дописывает: «Меня это сперва очень удивило, а потом и огорчило, именно то, что пришлось им отказать в этом…» {52}

Его огорчает разлад в экспедиционном составе. Напрасно он рассердился, но с этим ничего не поделаешь: поступить так, как хочется им, повернуть на юг, когда еще не исчерпаны все возможности, когда есть еще и корабль, и продовольствие, и здоровье! Нет, сделать это он не в силах. Может быть, благоразумно даже – отступить. Один год потерян уже на Новой Земле. Согласиться на вторую такую же зимовку, отложить еще на год исполнение главной задачи. А дальше что? Удастся ли возобновить экспедицию?.. Они говорят: пополнить запасы! Может ли он надеяться на это? Нет, конечно. Отступить – значит отказаться навсегда от своей цели, от самого себя… А вот они, спутники, по-своему правы. Они могут вернуться в Петербург хоть сегодня – никто не обвинит их ни в трусости, ни в обмане. Полюс обещал открыть он один.

Поэтому он пойдет дальше на север.

Угля мало, но можно жечь в топке бревна, из которых была построена баня, и доски, и полуистлевшие бунты веревок, и старые ящики, и сало тюленей, и, в крайнем случае, кое-какие переборки самого судна…

Продовольствия мало, а главное – оно почти наполовину не годится для еды, потому что архангельские поставщики подсунули тухлую солонину, порченую треску и варенье, справедливо названное матросами «карбасной замазкой», – столько в нем глицерина… Но можно прожить и с тем, что есть, если энергично промышлять медведя, тюленя и птицу, которая не преминет явиться весной…