Сказы казачьего Яика - Владилен Иванович Машковцев

class="v">простодушных звала.

В станице казачьей

знал каждый ребёнок,

что есть в табуне

золотой жеребёнок.

Он прыгал, веселый,

на солнце горя.

Не сыщешь подарка

ценней для царя.

В чулках и со звездочкой

белой во лбу,

дразнил он князей

и смущал голытьбу.

Купцы за него

казакам обещали

сто сабель булатных,

две медных пищали.

Посол от султана

на торг приезжал,

дарил турмалин

и украсный кинжал.

Ермошка-пастух,

и оборван и тонок,

кричал:

– Не отдам,

это мой жеребёнок!

И видели все:

пастушонок свистит —

и ветром к нему

жеребёнок летит.

И хлеб осторожно

берет он с ладони,

ведь светлую душу,

чай, чуют и кони.

Был писарь в насмешке

ехиден и рад:

– Ермошка с рожденья

слегка глуповат!

Ить гол,

как сокол,

ни мошны,

ни силёнок,

а миру вопит:

– Это мой жеребёнок!

И все на дуване

смеялись толпой:

– Ермошка, Ермошка,

какой ты глупой!

За нашу лошадку

и без базаров

бухарцы отвалят

две тыщи динаров!

Богатством и торгом

устроена жизнь…

Но Дуня шептала:

– Ермошка, держись!

Шинкарь кривомордился:

– Странно, мол, странно!

С нищим якшается

дочь атамана.

И у колодцев

зудила станица:

– Влюбилась в Ермошку

Дуняша-юница!

Вина на отце

за такое вдвойне,

все дни

пропадает она в табуне.

С гривой игривой,

копытами звонок,

резвился в степи

золотой жеребёнок.

Цветь третья

Сказитель в побаску

приносит опаску:

найдётся ли клад

и живая вода?

Когда у шинка

мир устраивал пляску,

в степи суховейной

случилась беда.

Гонец прискакал,

с горя белый как мел:

конёк золотой

в табуне охромел.

Будь прокляты трижды

во веки веков

коварные норы

кротов и сурков.

Никто виноватых

в тот день не искал,

конёк оступился

и ногу сломал.

Злорадно промолвил

шинкарь у плетня:

– Коль ногу сломал,

то не будет коня!

Конину, однако,

и я не терплю,

но шкуру я

за два алтына куплю.

И печень сгодится,

пойдёт селезёнка…

Ну, кто для меня

обдерёт жеребёнка?

Уж очень ленивая

наша страна,

я ставлю охотнику

чарку вина!

И взвился Ермошка,

от гнева горя,

и начал нагайкой

хлестать шинкаря.

И все хохотали:

– Забава, забава…

Но разве на это

имеет он право?

Ермошку схватили,

и руки скрутили,

и привязали

к чугунной мортире.

А торг пораспался,

и не было гонок,

лежал в ковылях

золотой жеребёнок.

– Зарежьте! —

угрюмо решил атаман.

Продайте татарам его

на махан.

Но Дуня заплакала:

– Смилуйтесь трошки.

Не режьте жеребчика,

Ради Ермошки!

Знахарка развеет

большую кручину,

к ноге поломатой

привяжет лучину.

И, встав на колени,

пропела девчонка:

– Авось и срастётся

нога жеребёнка.

Шинкарь суетился:

– У девочки хворь…

Шипел атаман:

– Ты меня не позорь!

Но все согласились,

бубня свысока:

– Подарим Ермошке

урода-конька!

Цветь четвертая

Не ведал и тот,

кто с прозреньем знаком,

что был жеребёнок

волшебным коньком.

У Каменной Бабы —

полынь и увал…

Ермошка, горюя,

судьбу проклинал.

Но бурка упала

испуганно с плеч,

услышал Ермошка

предивную речь.

Сказал жеребёнок:

– Ты зря возроптал,

я трудным уроком

тебя испытал.

Я знаю, где клад,

где живая вода…

Тебя я не брошу,

мой друг, никогда.

Могу раздобыть

и смолу-мумиё,

исполню любое

желанье твоё!

За это останусь

навечно хромым,

но будет счастливым

и хлеб твой, и дым.

И радостно было,

и страшно немножко,

не очень-то в чудо

поверил Ермошка.

Ответил Ермошка:

– Подай мне парчу,

и к Дуне поскачем,

жениться хочу!

Заржал жеребёнок:

– Садись на меня!

И вмиг превратился

в большого коня.

Помчался Ермошка,

как через конвой…

Станица смеялась:

ведь конь-то хромой!

Принёс атаману

Ермошка парчу:

мол, сватаю Дуню,

мне всё по плечу.

Скрутил атаман

свой воинственный ус:

– Ты, вижу,

казак настоящий, не трус!

Но знай, Ермолай,

что мешает загвоздка:

ползёт к нам с востока

ордынское войско.

Найди, друг, ватагу,

врагов уничтожь.

За это я дам тебе,

что токмо хошь!

Ермошка коню

рассказал про беду.

Мол, как одолею я

злую орду?

А конь отвечал:

– Не горюй, не горюй…

При западном ветре

на палец поплюй.

У Каменной Бабы

зажги сухотрав,

и сгинет орда,

в том пожаре упав.

И юность на подвиг

Ермошку бросала,

И сыпало искры

казачье кресало.

И долго в станице

дивились тогда:

сгорела в степи

при походе орда.

Цветь пятая

Ермошка спешил

к атаману не зря,

посватался к Дуне

сынок шинкаря.

И, хитрый и наглый,

он, ластясь, не вдруг

поднес атаману

дукатов сундук.

Глядел атаман

раздраженно в окошко:

шел свататься к Дуне

паршивый Ермошка.

Икнул атаман:

– Я тебя поджидал,

но долго ты очень

орду поджигал.

Мабуть, понапрасну

была и тревога.

Пожар был от молнии

или от Бога.

Ты молод, Ермошка,

но явно шельмец.

Уж пас бы по найму

отару овец.

И конь у тебя

неказистый, хромой.