Пусть она вернется - Синтия Кафка

– Не очень, – гримасничаю я в ответ. Я только что повторила про себя сорок пять раз утверждение «это всего лишь картина», но похоже, это не возымело никакого эффекта. – Что с тобой, что тебя тревожит? Ты словно сам не свой.

«Вы прибыли в место назначения. Оно слева от вас», – гнусавым голосом сообщает навигатор, спасая Тима от необходимости отвечать.

Он ставит машину на паркинге возле мэрии и храма и, едва выйдя из машины, вновь погружается в свой телефон.

Странное поведение Тима меня удивляет, но мне не до него из-за собственных переживаний. Чтобы успокоиться, я вдыхаю аромат эвкалиптов, которые нас окружают, меня по-прежнему терзают сомнения.

Это всего лишь картина. Просто картина. Может быть, увидев ее не через экран телевизора, я пойму, что она не имеет никакого отношения к моей матери. И наше расследование тут же закончится. Но хочу ли я этого? Боюсь ли? И чего я опасаюсь сильнее всего?

Тим кладет ладонь мне на спину, и мы нога в ногу идем к молельне, большой изящной часовне, расположенной напротив храма. На пороге нас ждет женщина, и ее лицо озаряется улыбкой при нашем приближении.

– Вы Тимоте? – спрашивает она, когда мы подходим.

– Да, здравствуйте, – выдыхает он, смущенно взглянув на меня.

– Я Амели. Виржини просила извиниться, в последнюю минуту выяснилось, что она не сможет. Я вместе с ней занимаюсь библиотекой, поэтому, когда она мне объяснила ситуацию, я согласилась вам открыть.

– Это очень мило с вашей стороны, – благодарит мой друг.

Это очень странно. Я что-то пропустила. Тимоте говорил, что выставка открыта только по субботам. Он меня не предупреждал, что нас кто-то встретит, и тем более не говорил, что договаривался об этом заранее.

– Вам повезло, – продолжает женщина, ведя нас в правое крыло здания, к служебной двери, и отпирает ее. – Работы пока никто не забрал.

– Забрал? Я… я не очень понимаю, – бормочу я, стараясь уловить взгляд Тима, но его глаза бегают.

– А вы не в курсе? Выставка закрыта, но ваш друг смог нас убедить пустить вас внутрь.

– Тим? Ты объяснишь мне, что происходит? – Его виноватое выражение лица не дает мне ответов.

– Попозже, Марго. Обещаю. Всему свое время. Пойдем-ка посмотрим на картину.

Он прав. Пусть вся эта ситуация и кажется мне какой-то неловкой, тем не менее все-таки надо понять, зачем мы приехали сюда, это самое важное.

Библиотекарша приглашает меня внутрь первой, и я оставляю ее вместе с Тимоте, входя в зал оратории. У меня перехватывает дыхание, как будто я готовлюсь нырнуть без акваланга в море. Посреди огромного торжественного зала громоздятся полки с книгами. Это место явно заслуживает отдельного, вдумчивого посещения, а я могу только примерно оценить его истинную значимость. В разных местах по залу располагаются скульптуры, на стенах вокруг алтаря висят картины. На первой нарисован слуга, строящий гримасу со злобно высунутым языком и одновременно пытающийся удержать поднос, полный бокалов, на полусогнутой руке возле каменного фонтана на открытой террасе. Я продвигаюсь, внимательно рассматривая все портреты, испытывая почти что облегчение, увидев очередное незнакомое лицо. Вот ребенок бросает камешки в волны, вот пожилая женщина с выцветшими голубыми глазами нарезает колбасу. Но вдруг я замечаю одно лицо и перестаю видеть окружающее.

Вот она, передо мной, кажется, что это она за мной наблюдает. Мать сидит на пляже из черной гальки, под грозовым небом, и все ее внимание сконцентрировано на горизонте, как если бы она ждала мужа-моряка, ушедшего в плавание. Мама не очень постарела, во всяком случае не так, как я предполагала, глядя в телевизор. Если только живописец не омолодил ее внешность.

Я изучаю картину досконально, словно на выходе меня будут с пристрастием допрашивать о каждой детали, а холст вот-вот самоуничтожится. Она кажется такой реальной. Похоже, я бы даже не удивилась, если бы нарисованная женщина встала, перешагнула через раму и оказалась рядом со мной, среди книжных стопок.

У меня внезапно кружится голова, перед глазами мелькают черные точки. Даже не глядя на нее, я еле-еле выговариваю слова благодарности Амели, которая стоит рядом, выбегаю из помещения, быстро обхожу зал и оказываюсь на ступеньках входной двери. И наконец могу дышать.

Мне надо подумать обо всем, что только что произошло, но мой мозг отключился, как будто у него выключили питание. Меня догоняет Тимоте со сложенным листком в руке и молча садится рядом.

– По крайней мере, теперь я уверена, – выдыхаю я, чтобы прервать молчание.

Он кладет руку на мое колено, но я неожиданно ее сбрасываю. Я пришла в себя, поэтому вспоминаю странное поведение Тима и оно не дает мне покоя.

– Ты можешь все объяснить?

Он наклоняет голову.

– Не хочешь найти более подходящий уголок для беседы?

– Все так серьезно? – спрашиваю я, безуспешно пытаясь понять, что же такое он умудрился скрыть от меня.

– Я сейчас, – отвечает Тим, игнорируя мой вопрос. – Позволь только попрощаться с Амели перед отъездом.

Я киваю, надеясь, что эти несколько мгновений рассеют туман, охвативший мои мысли. С тяжестью на душе я встаю и иду к машине.

Дорогу в Санта Севера, на ближайший к Лури пляж, мы совершаем в почти священном молчании. Я пытаюсь собрать вместе обрывки разговоров, знаки, которые я могла пропустить.

Мы молча выходим из машины и садимся на гальку.

– Мне очень жаль, – начинает Тимоте.

– А конкретнее?

– Жаль, что я сознательно скрыл от тебя информацию.

– Опять не понимаю, Тим. Какую информацию?

– Ладно. Было…

– Пожалуйста, без вранья, – командую я холодно.

Он кусает губы и подходит ко мне ближе.

– Обещаю. Ну вот. Я смог договориться, чтобы нас пустили на эту выставку, но пришлось подергать за ниточки, за которые не следовало дергать.

– Пока понятнее не стало.

Тим чуть наклоняется ко мне.

– Ладно. Ты помнишь Мари-Лин? Я сказал тебе, что знаю ее по работе в галерее, торгующей предметами искусства, но это не вся правда. На самом деле я познакомился с ней в ассоциации волонтеров, занимающихся пропавшими людьми и помощью их семьям.

– Но… Каким образом?

– Я сам волонтер.

Мне нужно пару секунд, чтобы закрыть рот и прийти в себя. Нога Тимоте нервно отбивает по гальке воображаемый ритм.

– И давно?

– Шесть лет, но это не самое главное.

Я безуспешно пытаюсь не эмоционировать и как можно суше говорю:

– Не самое главное? Что еще ты скрыл от меня? У тебя трое незаконных детей, ты работаешь на ЦРУ? Ты выращиваешь в гараже карликовых панд на продажу?

Несмотря на серьезность спора, он не может сдержать смех.

– Нет, самое главное,