Половое воспитание Августа Флана - Александр Минчин

Чем бы он потом ни занимался, он старался быть лучшим. Чтобы они, глядя на его успехи, могли гордиться им так же, как он ими.

Дома мама нежно спросила, как он себя чувствует после репетиции, а папа, объявив его «крон-принцем», пошел смотреть телевизор. Который, как правило, ничего хорошего не показывал.

На следующий вечер Нина попросила проводить ее снова.

В это же время Август сильно увлекся чтением, и особенно — поэзией. Юность всегда связана с сентиментальностью. Он читал все подряд из того, что стояло на книжной полке в кабинете. Ему нравились Лондон, Куприн, Конан Дойл, Жорж Санд. Тогда же он начал собирать библиотеку, заведя знакомство с дамой, заведующей отделом подписных изданий. Она оставляла ему дефицитные книжки. Как оказалось потом, она была пациенткой его отца. И, видимо, не только…

На Августа всегда оказывала большое воздействие печать: изображения, слова, картинки, фотографии. И если это было связано с противоположным полом, они дико возбуждали его, разжигая и воспламеняя буйную фантазию.

Впервые он прочитал слова, связанные с сексом, в нежно-салатном томе Есенина. Сергей Есенин был полузапрещенный поэт. И Август удивлялся и был поражен, что такое разрешили опубликовать. На всю оставшуюся жизнь он запомнил строчки этого поразившего его стихотворения:

Выткался на озере алый цвет зари, На бору со звонами плачут глухари. Зацелую допьяна, изомну, как цвет, Хмельному от радости пересуда нет. И сама под ласками сбросишь цвет фаты, Унесу я пьяную до утра в кусты.

Особенно волновало его воображение «изомну, как цвет», что-то гулкое, далекое, тревожно-доступное появилось в голове. И «унесу я пьяную до утра в кусты» — какое таинство, что там произойдет или случится?

Потом он невольно искал во всей поэзии намеки, штрихи, аллюзии, относящиеся или связанные с сексом или эротикой. «Изомну, как цвет…» он представлял, как мяли тело, шею, грудь, бедра. К голове начинала приливать кровь, воображение уносилось куда-то вдаль, его охватывала дрожь. Стихотворение было написано в 1910 году, он не мог поверить, что тогда уже об этом писали. Когда он вырос, ему попался роман, в котором описание женского полового органа, со всеми эпитетами и метафорами, занимало две с половиной страницы. Все течет…

Он поглотил насквозь пятисотстраничный том поэзии, но ничего похожего, никаких упоминаний больше не нашел. А в ушах по-прежнему звучало и представлялось:

…изомну, как цвет.

Таинственно, непонятно, зовуще, сексуально, — притягивающе, завораживающе.

Теперь после каждой репетиции Август провожал Нину домой, она почему-то просила об этом только его. Ни с кем так старательно не танцевала она на репетициях, как с ним, когда он делал поддержки или заменял полностью заболевшего «главного принца». Роль которого он знал наизусть.

Получилось так, что Флан одновременно был вовлечен в отношения с тремя девочками: Леночкой, Ларой и Ниной. Не пересекаясь в жизни, одна другой никак не мешала, а наоборот: они дополняли друг друга для Августа. Он и в будущем будет поступать так, развивая нападение по всем направлениям. «Привычка свыше нам дана…»

В один из вечеров он нашел строфу, которая ему очень пришлась по душе, и он выписал ее в специальную тетрадь:

— Не изменяй! — Ты говоришь, любя. — О, не волнуйся. Я не изменяю. Но, дорогая… Как же я узнаю, Что в мире нет Прекраснее тебя?

В один из поздних, предпоследних, зимних вечеров, от бессонья и фантазий, он открыл том Пушкина и, к своему удивлению, обнаружил:

Черная шаль

Гляжу, как безумный, на черную шаль И хладную душу терзает печаль. Когда легковерен и молод я был, Младую гречанку я страстно любил. Прелестная дева ласкала меня; Но скоро я дожил до черного дня. Однажды я созвал веселых гостей; Ко мне постучался презренный еврей. С тобою пируют (шепнул он) друзья; Тебе ж изменила гречанка твоя.

(Только «гречанку» нужно было заменить на «полячку».)

В покой отдаленный вхожу я один… Неверную деву лобзал армянин.

Ах, как точно все. Как поразительно верно! Неужели в прошлом веке чувствовали так же, как он? Это успокоило его немного, но не до конца. Воспоминания о ней, лежащей на тахте, с задранным платьем, пьяной, без сознания, и чужие руки, шарящие по груди, вспыхнули в голове и рельефно предстали перед глазами.

С главы ее мертвой сняв черную шаль, Отер я безмолвно кровавую сталь.

Это успокаивало.

Август был сентиментален, эмоционален и чувствителен, но инстинктивно скрывал эти черты, стеснялся и прятал от всех, не зная этому названия. В следующие же пару лет он сильно увлекся сентиментализмом и романтизмом. Пока не открыл для себя символистов. И футуристов.

С тех пор не