Половое воспитание Августа Флана - Александр Минчин

актер национального театра Казбек Матиев. Август готов был броситься на рослого актера и вцепиться ему в глотку. Но взгляд Лары пригвоздил его на месте. Холодный, отчужденный, как будто она его никогда не знала и уж тем более не целовала. Странно взглянув, она сказала:

— Я занята.

И исчезла, смеясь, с кавказцем в подъезде.

Август стоял ошеломленный и униженный, глядя вверх. Свет в окнах так почему-то и не зажегся.

Уязвленный, оскорбленный, он возвращался домой, думая, может, они зашли к кому-то на общем этаже.

«Надежды юноши питают», мужчины эти надежды забирают. И разрушают.

Неделю Август ходил и страдал, не зная, как бороться со жгучим желанием увидеть ее. Взглянуть еще раз в красивые глаза, вычерченные брови, соблазняющие губы. Он страдал. Первый раз в жизни он страдал из-за девушки. И дал себе слово, что это последняя, кто так с ним обращается и крутит им, как хочет.

Август не хотел есть, не хотел пить, осунулся. Через неделю раздался неожиданный звонок.

— Куда ты исчез? — вместо приветствия спросил томный голос.

— Не хочу тебе мешать развлекаться с Матиевым.

— Он сожитель моей мамы и пригласил отпраздновать премьеру в его театре.

— С темными окнами в единственной комнате.

Наступила странная тишина. Продлилась минуту, пока она ее не нарушила.

— Я хочу тебя увидеть, мы скоро, может, переедем.

— Поздно, — сказал, раздираемый желанием увидеть, обнять, поцеловать ее, Флан. Мужественный Флан.

— Я не так далеко от тебя, спустись вниз через пять минут. Пожалуйста…

Он не выдержал и спустился, увидев ее в темноте подъезда, в тонком платье с открытой шеей, в расстегнутом пальто. Ее глаза странно мерцали и как будто светились в темноте. Она отступила в угол.

— Иди сюда… — сказала с легкой хрипотцой в голосе.

Он сделал шаг и застыл. От нее так обалденно пахло.

— Целуй меня! Всю, везде, делай, что хочешь! Хочу, чтобы ты помнил, какая я. Сегодня я вся…

Он приник к ее губам, не дожидаясь. Как изголодавшийся, дни не видевший воды, заблудившийся странник.

Она не отвечала на его поцелуи, а только подставляла подряд все выступы и изгибы своего тела, лицо, шею, плечи, царственно поворачивая голову. Он зацеловывал ее нижнюю губку, от которой был без ума, сжимал в объятиях ее тонкую талию. Он исцеловал ее, словно в безумии. Прошел час, прежде чем она, неожиданно попрощавшись, ушла.

Больше Лара никогда ему не звонила, дверь в ее квартиру не открывалась и оставалась глуха. Хотя в окнах горел свет и за дверью явно кто-то был.

(Видимо, смесь Настасьи Филипповны с Грушенькой — в юности — представляла собой гордая, загадочная — уже в этом возрасте — полька.)

Августик страдал, мучался и месяц не мог найти себе места.

Мишка пытался его успокоить:

— О ком ты переживаешь? Опомнись! Весь город говорит, что она «подстилка» Матиева. Вперемежку с проблядью мамочкой. Которая ее же и подкладывает — за подарки и золотые украшения.

Август не реагировал и сидел, бессмысленно уставившись в одну точку

Откуда он знал? Мишка продолжал:

— На твоем дне рождения мы втроем, по очереди, зажимали, целовали и лапали ее, как хотели. Она даже не сказала «не надо»! Она — это порок!..

— Что? — воскликнул, не поверив, Флан.

— Я, Виталик и Кролик. А Кролик просто залез ей в трусы, облапав все там и измяв ей груди.

— Такты, подлец, предал меня!

— Во-первых, я не знал, что ты втюрился в нее, ты мне ни слова не говорил. Во-вторых, при чем здесь я? В какой-то момент мы все трое вместе лапали ее и зажимали, поделив на три части. Она только стонала… от радости.

— Пошел вон! — заорал Флан, вскакивая. Его била лихорадка. Она, его богинюшка, его слабость и страсть, предала… предала сразу с тремя, какая дрянь, какая грязная тварь. Он схватил телефон, но звонить было некому. Некому было ни излить душу, ни пожаловаться.

Он вызвал Леночку и впервые, жестоко, сжимая зубы, разрисовал ее шею засосами, от мочки до мочки. Это были не поцелуи любви, а поцелуи ненависти к другой.

На следующий вечер, после репетиции, Нину-балерину провожать было некому. Он смотрел на ее выпирающие ключицы, большие, навыкате, глаза, подрезанные скулы, — ни в какое сравнение она не шла с грешницей Ларой.

Впрочем, в чем был ее грех? Ева первая вкусила яблоко, да и то по чьей-то высшей задумке.

— Я очень устала, сегодня была трудная репетиция, — вдруг сказала Нина. Она впервые обратилась к нему. — Где ты живешь?

Август до сих пор чувствовал немоту в ладонях из-за поддержек. Он пошел провожать ее, ему все равно было по пути. Проходя мимо дома Лары, он невольно вздрогнул. Оказалось, что балерина живет недалеко от него, около трамвайной линии. И в подъезде они остановились, чтобы отдышаться, пар выплывал у обоих изо рта.

— Спасибо, дальше я сама, — сказала она, переводя дыхание.

— Здесь темно, тебе не страшно?

— Я живу тут восемь лет и хожу всегда одна.

Он не мог оторвать взгляда от ее убогого пальто, ему хотелось сорвать, разорвать на куски и выбросить его. Он не мог поверить, что эта девочка, сияющая и блистающая в пачке каскадами балетных волшебных па, превращается в такое чучело, настоящее пугало, как только надевает это.

Она как будто чего-то ждала.

— Спокойной ночи, — сказал Август, и она стала подниматься, беззвучно ступая по ступеням. У нее была легкая, парящая походка балерины. Он подождал на всякий случай. Услышал, как щелкнула дверь, грубый, похоже, пьяный голос спросил:

— Где болталась? Опять будешь лапшу вешать — балетом занималась…

Дверь захлопнулась, ответа он не услышал. Август про себя порадовался, что родители его принадлежат к интеллигенции и — врачи. Хотя никому этого не показывал.