Неотвратимость - Георгий Айдинов

Павел считает свою профессию самой лучшей из всех существующих. Более того, он находит в ней воплощение достоинств многих специальностей, по самой сути своей являющихся наиболее творческими, требующими природных дарований, взлета мысли, вдохновения. Вот он, старший оперуполномоченный уголовного розыска, читает по необходимости лаконичный рапорт сотрудников милиции о происшествии, слушает нарочито скупые или, вот как сейчас, беззастенчиво-хвастливые, наверняка во многом приукрашенные, показания преступника о том, как он расправлялся со своей жертвой. А воображение его должно во всех деталях нарисовать то, что действительно происходило. И он видит, слышит, всеми чувствами ощущает так, словно незримым наблюдателем находился на месте преступления.

Дзинь… Дзинь… Дзинь… В квартире Гаспера раздаются многократно повторенные, требовательные звонки. Всего несколько часов тому назад проводившая главу семьи на работу дебелая жена Гаспера торопливо семенит из кухни к парадной двери, на ходу вытирая фартуком мокрые руки. В чем дело? Кто бы это мог быть в такой неурочный час? И такие нервные звонки.

— Кто там? — жена Гаспера приоткрывает дверь, придерживая ее на цепочке. В узкую щель она рассматривает нетерпеливо переминающегося на месте седого, хорошо одетого человека, который вытирает белоснежным платком холеное лицо. Она его не знает.

— Что вы хотите?

— Это квартира Захара Арнольдовича Гаспера?

— Да.

— Прошу вас, откройте на минуту. Меня прислал ваш муж. На лестничной площадке мне не хотелось бы говорить.

— А кто вы такой?

— Боже мой, вы сведете меня с ума. У меня к вам спешное дело. Понимаете? Спешное дело. Я главный бухгалтер треста, которому подчинена фабрика. Если вы сейчас же не откроете, Вера Яковлевна, я уйду. Мне своих забот хватает.

Встревоженная женщина снимает цепочку. И едва захлопывается за ним дверь, главный бухгалтер здесь же, в коридоре, выпаливает:

— Я случайно оказался на фабрике, когда туда нагрянула милиция. Захар Арнольдович едва успел шепнуть мне адрес, ваше имя-отчество и просьбу немедленно переправить то, что вы знаете, к его матери. На фабрике идет повальный обыск. Складские помещения, цехи — все опечатано. Скорее. Будет поздно.

И умчался.

Жена Гаспера, судорожно глотнув ртом воздух, заметалась по квартире, хватаясь то за одно, то за другое. Потом трясущимися руками накапала себе валерьянки. Выпила. Немного пришла в себя. Взяла из стоящего в спальне платяного шкафа саквояж, прошла в столовую. С большого обеденного стола сдернула скатерть вместе с цветастой клеенкой. Сняла столешницу. И стала доставать из тайников, оборудованных в массивных ножках стола, один за другим очень тяжелые свертки, если судить по тому, как напрягались руки женщины, когда складывала обернутые в плотную ткань свертки в саквояж. Затем стол был наспех приведен в прежний вид. Саквояж защелкнут на замок, а тот, в свою очередь, закрыт на ключ.

И в этот момент в прихожей опять захлебнулся звонок. Женщина зачем-то взяла саквояж, перенесла в спальню и водрузила на трельяж. Только потом направилась в переднюю. Дверь открыла сразу, не спрашивая. Так и есть, перед ней стояли рослый капитан милиции, двое в штатском, смущенный непривычной миссией дворник и две знакомые женщины из соседней большой квартиры, где жило несколько семей.

— Гражданка Гаспер? Вера Яковлевна?

— Да.

— Прошу ознакомиться.

Капитан протянул ей красную сафьяновую книжечку с золотым гербом посредине и какой-то бланк, на котором она разглядела сквозь слезы, застилавшие глаза, только одно, особенно крупно отпечатанное слово: «Ордер…»

Обыск производился знающими людьми. Очень скоро были обнаружены тайники в столовом столе и найдены все деньги, облигации, ценности, запрятанные в самые разные места. Вскрыли и саквояж.

После оформления всех документов Веру Яковлевну попросили одеться и проехать в управление милиции. Спустившись вниз, капитан поблагодарил и отпустил дворника, понятых. Сказал одному из своих спутников, одетых в штатское:

— Пойдите, лейтенант, подгоните от угла машину к парадному подъезду.

И как бы между прочим, спросил у совсем сникшей, с потухшим взглядом Веры Яковлевны:

— Паспорт взяли с собой, гражданка Гаспер?

— Нет. А разве надо?

— Вот тебе и раз. Вас же просто не выпустят обратно из управления без пропуска и документа. Ну-ка, одной ногой здесь, другой там.

Вера Яковлевна поднялась на свой этаж. Пока непослушной рукой возилась с ключом, никак не хотевшим попадать в скважину, пока искала паспорт, как назло не оказавшийся на месте, прошло минут пять-семь. Она представляла уже, как будут ругать ее за невольную задержку сотрудники милиции. Но когда вышла на улицу, там никого не было.

— Просто, эффектно, выгодно. — Матюшин, пока рассказывал, все время следил за выражением лица старшего лейтенанта. И неизменно наталкивался на его спокойный, ничего не выражающий, даже будто бы безразличный взгляд. Но надо заканчивать мысль. — А риск, говорю, минимальный. Никакой Гаспер, прилетев домой по звонку ошеломленной жены, не станет накликать на себя беду и обращаться к милиции. В крайнем случае он может выместить свое отчаяние на разине-супруге.

Матюшин говорит о том, как текли, плыли, уходили у него из рук легкие деньги.

— Некоторые в кубышку кладут. А у меня душа широкая. Лето ли, зима — подавался на юг. Кто я? Летчик-испытатель или изобретатель, получивший премию, какой и не снилось. Нанимал катер, даже целый пароход. И куролесил, пока были тугрики. Час, да мой. Жил только сегодняшним днем, старался не думать о будущем. Тем более что чаще всего находились люди из ваших, которые не вовремя прерывали «турне». Тогда суд, обязательная трудовая повинность за колючей проволокой. Все трудовые колонии прошел в стране от Магадана до Азербайджана. Почему не остановился? Не только потому, что корысть заела…

— Вот вы сказали «не только потому». Так почему же не остановились?

— А я деятельный человек. Энергичный. Моторный, как сказали бы ученые. Скучно мне ничего не делать.

— Так вы же, Матюшин, электротехник. И неплохой, судя по тем характеристикам, что вам давали в колониях. Почему же не стали работать по специальности после освобождения?

— Я циник. Заел меня цинизм. Неверие. Понимаете? Не верю ни во что хорошее. Ни в людей. Ни в свою судьбу.

— Опять играете, Матюшин?

— Есть немного. И вместе с тем, Павел Иванович, если и играю, то больше по инерции. Словами. А что делать? Хоть позвенеть немного, душу отвести. Конечно, надоело. И устал. Чего себя обманывать? Потеряло всякий смысл наше занятие — «разгоны». Впрочем, как и вообще любая преступная деятельность. Конец ей приходит. Хана. Нет, правда. Где их, например, сыщешь теперь, подпольных миллионеров? Если и есть один-другой, так изобьешься весь, пока зацепишь какого. А на «разгон» идти против ученых, деятелей искусства, литературы, против тех, кто по крохам на сберкнижку кладет? Нелепо. Честно вам скажу, Павел Иванович, готовили мы один «объект». Уже «теплый» был, бери только.

А сколько там брать? Тьфу! Срамота одна. И голову не особенно хочется прозакладывать. Денежки честные. Этот шум поднимет — враз сеточкой вы же и накроете. А закон сейчас строгий. Раньше мошенникам — верхний предел: два года. Теперь — десять. Разница! Очень все это, вместе взятое, на психику влияет. До такого состояния дошел, что, когда больной лежал у Туликина, вместо самолюбования, которое так всегда растил в себе, стал самоедством заниматься. «Не в ореоле ты праведника выступаешь, не артист ты. А ворюга, — говорю себе. — И характерно, что скатился до элементарной кражи, хоть и под возвышенным предлогом. Мог у того же Аронова денег взять и купить детям телевизор? Мог. А украл. В какое же положение и детей поставил и себя перед самим собой?»

— Трогательно, Олег Григорьевич. Прямо трогательно. Однако эти размышления отнюдь не мешали вам готовить новый «разгон»?

— Да нет, Павел Иванович. Просто практиковался, ожидая дружков. На юге будто нашли подходящего «золотого теленочка».

— Какая же цена всем вашим откровениям? Не арестуй вас и ваших дружков, все бы продолжалось, как и прежде?

— Не знаю. Нет, не думаю, Павел Иванович. Вы можете мне не верить, но уже года три-четыре я никого из молодых не пытался втянуть в наши дела, не готовлю себе смены. Собираюсь на покой. По-хорошему.

— Будущее покажет. А сейчас, Матюшин, вот вам бумага и пишите все, как договорились. Не забудьте про «золотого теленочка» на юге.

— Это только некоторые предположения, Павел Иванович.

— Пишите и о предположениях…

Матюшина приговорили к пяти годам лишения свободы. Олег Григорьевич попрощался со старшим лейтенантом Калитиным, написав ему письмо в своем обычном возвышенно-сентиментальном стиле. Обещал, что «твердо поставил точку». Вместе с другими заключенными его повезли туда, где преступникам полагается отбывать наказание.