Нарисованная смерть (Глаза не лгут никогда) - Джорджо Фалетти

– Слышишь меня, Эйведон Ли Стюарт? Слышишь, старый мудила? Хорошо бы ты меня услышал в адовом пекле, куда я тебя спровадила. Надеюсь, ты понял, что отправился туда не без моей помощи? Если не понял, я бы руки на себя наложила, чтоб спуститься в преисподнюю и сказать тебе об этом. Гори себе спокойно и моли дьявола, чтоб я не доставила тебе такого удовольствия, потому что, если я к тебе спущусь, твоя нынешняя жаровня покажется тебе раем!

Охваченная истерическим бредом, Шандель продолжала разгуливать по квартире и срывать с себя последние покровы, пока не осталась в одних чулках. Так она добралась до спальни, которая, как и прочие комнаты, кричала о непомерном богатстве и столь же непомерном расточительстве. Ни собственная нагота, ни отражение в огромном зеркале не успокоили женщину, явив ей длинное, болезненно тощее тело с маленькой, но уже обвислой грудью и дочиста выбритым треугольником между ног. В этой худобе просматривалась почти кощунственная невинность, совершенно не вязавшаяся с искаженным злобой лицом и пеной засыхающей слюны в уголках губ.

– Ты мечтал, чтоб я стала достойной продолжательницей нашего рода? Хотел, чтоб я жила… как уж ты там говорил?

Она расставила ноги, уперлась руками в бока и выставила живот. Почему-то захотелось, чтобы голос из визгливого стал низким и глубоким, но это ей никак не удавалось, лишь уродливая поза стала гротескной имитацией мужской фигуры.

– Ах да… чтоб я жила согласно высоким принципам, всегда составлявшим основу незыблемого имиджа Стюартов.

Последние слова были съедены приступом безумного, судорожного хохота.

– А я вместо этого трахалась со всеми, с кем хотела, и всюду, где могла, слышите меня, великий мистер Стюарт? Недаром ты меня перед смертью наградил таким взглядом – понял небось, что это я окунула тебя в дерьмо, в котором ты сейчас плаваешь. Да, я, твоя беспутная дочь, площадная шлюха, тебя прикончила!

Крик резко оборвался, как будто кто-то отключил ее от источника питания. Она опрокинулась навзничь на кровать, раскинув руки и ноги, успокоенная, опустошенная, распятая своим собственным отчаянием и самой жизнью, которую судьба расстелила перед ней, точно красную ковровую дорожку, оказавшуюся в конце концов смертельной ловушкой.

От соприкосновения с прохладным атласом покрывала по телу ее прошла дрожь, и соски встали торчком от холода. Одной рукой Шандель подхватила край покрывала и завернулась в него.

Воспоминания о прошлой жизни были единственным ее утешением в настоящей. Смежив веки в темноте комнаты и души, она стала мысленно прокручивать кадры семилетней давности, запечатлевшие то, что она сотворила со своим отцом.

Когда мать, Элизабет, погибла в автокатастрофе на пути к их горному шале, отца посетила блестящая идея откинуть копыта от апоплексического удара. Не потому, что он так уж скорбел о жене, а потому что среди искореженной груды металла, помимо останков его благоверной, нашли также труп юного инструктора по горным лыжам из Аспена; он сидел за рулем со спущенными штанами. Тут уж только слепой или идиот не понял бы, что машина потеряла управление из-за того, чем занимались пассажирка с водителем. А журналист, первым подоспевший к месту аварии, ни слепым, ни идиотом не был и потому выдал сенсационный репортаж, который был ознаменован крупным карьерным взлетом журналиста и публичным ниспровержением представителя славного рода Стюартов, до той поры не ведавшего о своем позоре. Весь финансовый Нью-Йорк втихомолку посмеивался за спиной Эйведона Ли Стюарта, всю жизнь радевшего о высокой нравственности и общественном имидже семьи.

Его поместили в реанимацию и с трудом вытащили, хотя правая половина тела так и осталась парализованной. В инвалидном кресле Стюарта привезли домой и окружили штатом денно и нощно сменяющихся сиделок.

Шандель к смерти матери отнеслась равнодушно, но на похоронах ей все же удалось натянуть на лицо приличествующую случаю скорбную мину. Инвалид отец, напоминавший угловатую фигуру с полотен кубистов, внушал ей скуку и отвращение. Вынужденное соседство этого, с позволения сказать, человека, которого кормили через капельницу, поскольку перекошенный рот не позволял ему проглатывать пищу, с вечной струйкой слюны, сочившейся из уголка губ, несказанно тяготило ее.

Она никогда не питала нежных чувств к отцу, но то, во что он превратился, заставляло ее содрогаться от омерзения. Это содрогание вкупе с извращенным умом и подвело ее к мысли о простейшем выходе из положения. Моральные соображения не заботили Шандель. Пришедшую в голову мысль она восприняла как нормальный, естественный способ раз и навсегда разрешить все проблемы. После недолгих изысканий она встала на путь окончательного исцеления бедного больного, как про себя презрительно его окрестила.

Внезапно Шандель стала любящей, заботливой дочерью.

Под предлогом этой любви и заботы она одну за другой выгоняла сиделок – якобы чек интересует их больше, чем милосердие. Где-то она вычитала, что витамин К повышает свертываемость крови, и, оставаясь одна с отцом, когда он задремывал, щедрой рукой добавляла в капельницу этот самый витамин.

Шандель хорошо запомнила ту ночь, когда отец после очередной дозы вдруг широко открыл глаза и увидел дочь возле кровати со шприцем в руке. Всего один миг, потом его взгляд затуманился и опустел, как та дорога, которая ожидает всех нас и перед которой все мы испытываем неизбывный страх.

Шандель как зачарованная следила за диаграммой сердцебиения на стоявшем возле кровати мониторе. Волнистая линия все больше и все быстрее спрямлялась, пока по экрану не поползла идеальная прямая.

Все еще ощущая на себе взгляд отца, Шандель вышла из комнаты и тихонько затворила за собой дверь.

– Спит, – с улыбкой прошептала она сиделке, устроившейся в кресле перед дверью с журналом в руках.

Сиделка приняла эту улыбку за трогательную нежность дочери, на самом же деле это была счастливая улыбка вновь обретенной свободы.

Вспоминая ту ночь, Шандель не отдавала себе отчета, что на лице ее появилась точно такая же улыбка.

Выплеснутый гнев и воспоминания окончательно ее успокоили. На душе было пусто и томно; она старалась как можно дольше удержать в себе это расслабленное ощущение. Шандель умела наслаждаться жизнью в любой ситуации. Ненавистные лица Макайвори и Орлика, их рассуждения, полные сухих цифр, отодвинулись куда-то далеко, за границы памяти.

Завернутая в покрывало, она повернулась на бок, к ночному столику. Потянулась за телефоном и набрала номер.

Едва трубку сняли, она быстро заговорила, не потрудившись назвать себя:

– Алло, Рэндал? Я хочу немного развеяться. Организуй мне что-нибудь этакое, искрометное. Только чтобы машина не слишком бросалась в глаза. Ближе к полуночи.

Она не дождалась ни подтверждения, ни возражений: человек, с которым она говорила, не имел на них права, недаром же она отстегивала ему каждый месяц кругленькую сумму, а иногда, если приходила охота, расплачивалась и натурой.

Выдвинув ящичек под телефоном, она просунула туда руку и шарила ею, пока не нащупала мешочка, приклеенного клейкой лентой к верхней панели.

Аккуратно отлепив ленту, она вытащила маленький целлофановый мешочек, набитый белым порошком. Шандель просунула туда пальцы, захватила щепотку, поднесла пальцы к носу и шумно вдохнула сперва одной ноздрей, потом другой. Затем швырнула пакетик в ящик, уже не заботясь о том, чтобы прилепить его скотчем. Сегодня ей такая подпитка просто необходима.

Она вновь растянулась на постели и блаженно улыбнулась, глядя в потолок, такой же белый, как и порошок из заветного мешочка.

И стала ждать действия кокаина, так похожего на мучительный оргазм. Наркотик всегда оказывал на нее эротический эффект, а мысль о предстоящем вечере добавила ощущениям остроты.

Шандель неторопливо втянула руку под покрывало и, раздвинув ноги, стала гладить пальцами грудь, живот и ниже.

Внутри она уже наполнилась благословенной влагой и вскоре, закрыв глаза, чтобы лучше представить приключения, которые сулит ей нынешняя ночь, содрогнулась от наслаждения.

17

Когда Шандель вновь нашла в себе силы взглянуть на часы, было почти девять. Небольшая прелюдия к ночному блаженству, которую она себе позволила, вместо того чтобы опустошить, зарядила ее новой энергией. Неплохо бы сейчас поесть чего-нибудь японского, решила она. Встав с постели и упершись руками пониже спины, она томно изогнулась и полюбовалась на себя в зеркале. Давешний кризис миновал полностью. Она, как всегда, крепко сидит в седле и снова стала хозяйкой жизни.

Это понимал, несмотря ни на что, и ее пустоголовый отец.

Это понимают и два кровососа – ее адвокаты.

Она им еще покажет, кто такая Шандель Стюарт.