Прикосновение смерти - Элмор Леонард

— Какие выводы?

— Выводы о том, что это знак Божий и весьма вероятно, признак святости.

— Я напишу то, что считаю нужным, и посмотрим, что будет. Повторяю, все зависит от главного редактора.

— О Ювеналии, прошу вас, поподробней!

— Это его настоящее имя?

— Это имя он получил, принимая постриг.

— А почему он покинул орден?

— Спросите его об этом сами.

— Может, его вынудили к этому?

— Он ушел по своей воле.

— Каково его настоящее имя?

Август помедлил.

— Он скажет вам об этом сам, если захочет.

— А вам оно известно?

— Да, известно.

— А почему не говорите мне?

— Потому что это его имя, не мое. Захочет — скажет.

— Хорошо! — кивнула Кэти. — Если увижу его, спрошу.

Август кивнул, опустился на стул, закинул ногу на ногу. Кэти, помолчав, спросила:

— На что мне еще следует обратить особое внимание?

— На чудесное исцеление Ричи Бейкера.

— Кто это?

— Десятилетняя жертва лимфогранулематоза, тяжелобольной мальчуган до двенадцати часов двадцати пяти минут сегодняшнего дня.

— Вы имеете в виду лысого мальчика?

— Ричи Бейкер потерял свои волосы в результате лучевой терапии в гематологическом отделении детской больницы. Он ходил туда на процедуры каждую неделю в течение двух лет. Можете это проверить.

— А кто сказал, что он выздоровел?

— Поговорите с ним, с его матерью.

— Думаете, этого достаточно?

— Наведите справки.

— Придется лично взглянуть на него, не так ли?

— Придется. И заметьте, исцелился, а не вылечился. Медицина пока еще бессильна. Сомневаетесь — наведите справки.

— Наведу, а пока позвольте мне начать работу.

— Может быть, вам нужна моя помощь? Как-никак у вас три темы: стигматы Ювеналия, Ричи Бейкер и Общество Святого Духа.

— Справимся как-нибудь, — ответила Кэти.

На самом деле у нее четыре темы, если принять во внимание проныру Августа Марри.

— Ну, Ювеналий, что скажешь? — произнесла она, взяв в руки его фотографию.

И оторопела. Его глаза на фотографии смотрели прямо на нее.

Симпатичная темнокожая девушка вернулась от коммутатора к конторке.

— Нет, не отвечает. Утром куда-то уехал, — сообщила она.

— Это я заезжал за ним, — сказал Август.

— Тогда, вероятно, вы знаете, куда он поехал потом.

— И я знаю, что он вернулся. Где же еще ему быть? — Август кинул на девушку строгий взгляд, надеясь заставить ее сказать правду.

— Если он вернулся, то не включил телефон, как он обычно делает.

— Я поднимусь наверх к нему.

— Только если получите разрешение от отца Квинна.

— Позвоните ему.

— Но его тоже нет.

— Он сказал мне, что я могу ходить здесь где хочу.

— Мне он этого не говорил.

— А ведь у вас могут быть серьезные неприятности, после того как я поговорю с отцом Квинном. Надеюсь, вы это понимаете?

— Вот как? — произнесла нараспев негритянка, облокотившись на конторку. — У меня никогда не было неприятностей. Расскажите мне о них.

Август вышел на улицу, уселся в свой черный «додж-чарджер», припаркованный в неположенном месте, и задумался.

Почему так мало негров среди католиков? Давно пора заняться этой проблемой. Н-да!.. Дел невпроворот…

16

— Нет, это не настоящее мое имя, — сказал Ювеналий. — На самом деле меня зовут Чарли Лоусон.

— Чарли? Ну надо же! — удивилась Линн. — С парнями по имени Чарли подобные вещи не происходят, как мне кажется. Я даже вообразить не в состоянии статую святого Чарли в какой-нибудь церкви.

— Отчего же? Был такой святой… Святой Чарлз.

— А что он сделал?

— Не знаю. Скорее всего, был мучеником.

— Ну хорошо, мы еще обо всем этом поговорим, а пока иди в ванну и прими душ.

Спустя минут двадцать Ювеналий уже сидел в кресле, в ее махровом халате, босой, с влажными, зачесанными назад волосами.

Пока он мылся, она сменила платье за восемьдесят долларов на обтягивающие джинсы и хлопчатобумажный батник, оставив незастегнутыми две верхние пуговицы, ответила на телефонные звонки Билла Хилла и Арти и расстегнула третью пуговицу, перед тем как Юви вышел из ванны.

Он был Юви, когда она думала о нем, и Ювеналием, когда она с ним разговаривала.

Общаться с ним было легко. Одним словом, непринужденно. По дороге домой она успела сообщить ему многое: о своем бывшем муже Дугласе Уайли, о Билле Хилле, о своей работе с Арти. Казалось, он все понимает с полуслова. Он вообще производил впечатление человека мудрого и в то же время наивного. И еще он выглядел прямо-таки красавцем! Впервые в ее жизни по-настоящему красивый парень не нес всякую ахинею, дабы запудрить ей мозги. Простой в общении, скромный, без всяких приколов… И главное — умеет слушать! Другой ведь слова не даст сказать, все о своем да о своем… Юви от природы такой, или же одиннадцать лет из его тридцати трех, проведенные в ордене францисканцев, наложили свой отпечаток?

Линн включила стиральную машину, куда загрузила его окровавленные сутану, саккос, слаксы, рубашку и носки, затем смыла кровь, засохшую у нее на левой руке. Его кровь…

Она вернулась в гостиную, села в кресло напротив него.

— А как ты стал Ювеналием? — улыбнулась она.

Он вернул улыбку:

— Вообще-то мне нравилось имя Рафаэль и, пожалуй, Антоний. Когда меня принимали в орден, спросили: «А какое еще?» — и дали перечень мужских имен. Я выбрал имя Ювеналий и стал братом Ювеналием.

— А почему ты стал простым монахом, а не священнослужителем?

— Мне казалось, что у меня нет призвания к священнодействию. Кроме того, я пришел к выводу, что, если придется по каким-либо причинам выйти из ордена, будучи монахом, это не будет считаться слишком уж греховным поступком.

— Может быть, тебе вообще не стоило вступать в орден францисканцев?

Ювеналий задумался.

— Линн, понимаешь, все на свете расценивается исключительно сообразно тому, в какой мере оно полезно для человека, — произнес он погодя, глядя прямо ей в глаза. — Одиннадцать лет в ордене не прошли для меня бесследно. Я усвоил, вернее, взял за правило избегать засорения души и ума всякими мелочными житейскими заботами.

— Сильно сказано! — улыбнулась Линн. — А я и без всякого ордена стараюсь так поступать. Вот ты сказал, что святой Чарлз был мучеником. А ты мученик?

— Мученичество — самый верный путь к святости — изжило себя, когда прекратились гонения на христиан, потому что не стало мучителей. Так что я не мученик…

— А может, ты святой?

— Не думаю…