Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников - Виктор Наумов

Иностранными наблюдателями неоднократно отмечалось, что между Петром I и его ближайшими сподвижниками не было должного «единомыслия». 25 июля 1719 года французский консул А. Лави сообщил министру иностранных дел Франции Г. Дюбуа, что перед отъездом из Петербурга в Олонец царь довольно резко выразил свои чувства Меншикову и Апраксину. «Первого он укорял, что болезнь его одно притворство, чтоб только не идти на войну», а второму сказал с горечью: «Хотя ты всегда одобрял мои действия, в особенности по отношению к флоту, но я всё же читаю в твоем сердце, что умри я прежде тебя, ты один из первых осудишь все, что я сделал». По рассказу Лави, царь якобы прибавил: «И если бы шведская королева[18] так же хорошо знала вас, как я, она согласилась бы на мир и уступила мне всё, что я желаю сохранить, потому что после моей смерти вы, я убежден, откажетесь от завоеванных мною земель и даже согласитесь, лишь бы вернуться к своему прежнему житью, уничтожить этот город и флот, которые стоили мне столько крови, денег и труда»(170).

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЖИВЕМ КАК МОЖЕМ

Глава четвертая

На манер политичных народов

«Платье носить европейское»

Боярская одежда допетровской Руси восходила к азиатским образцам, причем мужские наряды напоминали женские. Нередки были случаи, когда мужчины переделывали для себя одежду своих жен. Однако уже при царях Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче в высшие круги русского общества начинают проникать образцы польской моды; некоторые бояре подстригают волосы и бороды на иностранный манер, одеваются в иноземные кафтаны или обряжают в них свою прислугу. В 1681 году царь Федор издал указ, предписывавший боярам, дворянам и приказным людям появляться при дворе и в Кремле только в польском платье.

Переход от длиннополой старомосковской одежды к европейской начался во время заграничной поездки Великого посольства 1697 — 1698 годов. Первоначально все три великих посла, включая Франца Лефорта, были обряжены в экзотические по западным меркам боярские кафтаны. Но по прибытии в Австрию российские дипломаты переоделись в наряды французского образца. Интересна реакция князя-кесаря Ф. Ю. Ромодановского на известие из Вены о том, что руководитель российской дипломатической службы Ф. А. Головин обрядился в европейский костюм. «Не верю такой глупости и безумству Головина, — воскликнул он, — чтобы он мог пренебречь одеждой родного народа!»(1)

Однако вскоре и самому Ромодановскому, как и прочим боярам, пришлось расстаться с любимыми длиннополыми одеяниями. В январе 1700 года был издан указ о запрещении всем, кроме духовенства и крестьян, носить русскую одежду, а вместо нее предписывалось носить платье «на манер венгерского». В августе того же года был издан еще один указ, повелевающий «всех чинов людям», кроме духовенства, извозчиков и пахотных крестьян, «носить платье венгерское и немецкое». Последующие указы, неоднократно повторявшиеся, обязывали бояр, дворян и служилых людей носить немецкое платье по будням и французское по праздникам(2).

Повсюду в общественных местах 26 августа 1700 года, по свидетельству одного из современников событий Ивана Желябужского, были «прибиты по градским воротам указы о платье французском и венгерском и для образца повешены были чучелы, сиречь образцы платью»(3), то есть своеобразные манекены в европейской одежде. Всякого, замеченного в обычном длиннополом русском наряде, хватали, ставили на колени и обрезали на нем одежду так, чтобы она доставала ему только до колен и тем самым становилась похожей на французский фасон(4). Был также издан указ, «под страхом наказания повелевающий женщинам носить юбки. Прежняя их одежда состояла из широкого платья, застегнутого спереди и спускавшегося до пяток»(5).

Одежда и внешний облик знатных русских женщин до распространения европейской одежды описаны И. Г. Корбом: «Исподнее платье русских женщин по обеим сторонам вышивается золотом; при этом рукава, по странному обыкновению, сложены в складки, часто более чем в восемь и нередко даже более десяти локтей длины; изящные и драгоценные запястья украшают сборки, продолжающиеся сцепленными складками до конца руки. Верхнее платье похоже на одежду восточных женщин; на него надевается плащ, нередко украшенный шелковой материей и мехом. К частым и обыкновенным предметам пышности принадлежат серьги и кольца. Замужние женщины и вдовы покрывают голову драгоценными мехами, девицы же имеют только на лбу богатую повязку; впрочем, непокрытые головы девиц русских украшаются волосами, опускающимися до самых плеч, причем волосы завиты с великолепным изяществом в искусственные кудри»(6).

Петр быстро покончил со всеми этими яркими особенностями облика русских дворянок. С 1 января 1701 года государь предписал «женам и дочерям носить платье венгерское и немецкое». На смену шушунам (длинным сарафанам), телогреям и летникам с рукавами до земли пришли пышные робы[19] с большим вырезом на груди и спине, рукавами до локтей и широкой юбкой. Обязательной принадлежностью женской одежды стали жесткие фижмы[20] и корсеты(7).

Одежда Петра I и его приближенных уже в начале XVIII века принадлежала в основном к тому типу европейского костюма, который сформировался во Франции при дворе короля Людовика XIV в конце предшествующего столетия. Модное платье состояло из кафтана, камзола и штанов. Кафтан был длинный, узкий в талии, с эффектно заложенными по боковым швам складками, с широкими обшлагами и глубокими прорезными карманами, закрытыми фигурными клапанами. Воротники кафтанов во Франции и других западных странах были довольно большими, зачастую сшитыми из кружев. Петр предпочел взять за образец маленькие холщовые шведские воротники, вошедшие в обращение благодаря скромным вкусам Карла XII. Но в большинстве случаев русские вельможи обходились и вовсе без накладных воротников, поскольку они мешали носить длинные парики, также ставшие неотъемлемой частью мужского костюма.

Из-под кафтана, как правило, не застегнутого, был виден камзол, сшитый либо из такой же, либо из контрастной по цвету ткани. Камзол плотно облегал фигуру, был несколько короче кафтана и всегда шился без боковых складок и воротника. Третий необходимый компонент костюма — штаны-кюлоты[21]. По требованиям моды конца XVII — начала XVIII века они были короткими, до колен, и удерживались на талии широким поясом. Костюм дополнялся кружевными жабо и манжетами, шелковыми чулками и кожаными башмаками с пряжками. Для шитья кафтанов, камзолов и штанов использовались самые разнообразные материи: сукно, шелк, парча, бархат, льняные и бумажные ткани. В качестве аксессуаров и декора широко применялись различные виды вышивки, кружева, полоски галуна(8). Шляпы были различной формы — от скромных треуголок полувоенного типа до версальских образцов с широкими полями и страусиными перьями.

Самые модные европейские костюмы и аксессуары первым получал из-за границы А. Д. Меншиков, любивший демонстрировать роскошь и внешний блеск. Благородство его кафтанов подчеркивалось испанскими и генуэзскими кружевами, а многочисленные позолоченные или оплетенные металлическими нитями пуговицы мерцали на фоне тканей, словно драгоценные украшения. Однако и Петр I уделял одежде гораздо больше внимания, чем это принято считать. Он также заказывал себе платье за границей или поручал его изготовление в Петербурге иностранным и русским портным, причисленным к штату придворных служителей. В парадных костюмах царь отдавал предпочтение тканям красных, коричневых и зеленых тонов, по которым иногда делалась вышивка золотыми или серебряными нитями. По свидетельству Андрея Нартова, Екатерина Алексеевна «сама трудилась с комнатными своими девицами» над расшиванием серебром кафтана, который ее супруг должен был надеть на коронационные торжества 1724 года. В связи с этим Нартов передает назидательный анекдот: «Государь, посмотрев на шитье, взял кафтан и его тряхнул. От сильного потрясения с шитья полетело несколько на пол канители, чему подивясь, сказал: "Смотри, Катинька, пропало дневное жалованье солдата". Сей кафтан в угодность супруге своей имел Государь на себе во время только празднования коронации и после никогда его не надевал»(9).

Тот же эпизод описан биографом Петра I И. И. Голиковым со ссылкой на рассказ адмирала Алексея Ивановича Нагаева, который, будучи еще двадцатилетним юношей, явился свидетелем примечательного разговора государя с женой: «Императрица к своей коронации вышила для великого супруга своего по голубой объяри[22] серебром кафтан, который когда монарх впервые надел на себя, то государыня сказала: