На скалах и долинах Дагестана. Герои и фанатики - Фёдор Фёдорович Тютчев

даром: по неизречимой милости к своему верному слуге, лучезарный пророк Магомет явился ему в его заточении и беседовал с ним. Шамиль от имени пророка начал бросать в лицо народу оскорбительные упреки.

— Жалкие, трусливые бараны, — запальчиво выкрикивал Шамиль, бешено сверкая глазами, — зачем вы осквернили святость оружия, беря его в свои трепещущие страхом руки? Так говорит пророк. Не шашки и кинжалы подобает держать вам, а веретено; сбросьте черкески воинов, наденьте женские шальвары и ступайте пасти коз. Разве вы воины? Вы даже не мужчины. Гяуры, которые, как псы, должны бы лизать ваши ноги, бьют вас по лицу, и вы терпите… Позор на вашу голову… Проклятье вам, трусливые чакалки. Подумайте о том, что скажут ваши сыновья и внуки, когда они станут взрослыми. Страдая под владычеством гяуров, они будут проклинать вас. Они скажут: «Наши отцы могли бы не допустить того, чтобы мы теперь унижались перед неверными, они могли бы прогнать их из страны нашей, но не сделали этого, кто из трусости, кто из лени, кто из корыстолюбия, предпочитая русские рубли свободе. Будь же они прокляты, наши отцы, осудившие нас на такое горе. Они недостойны лежать в святой земле, пусть кости их гниют, как падаль». Вот, что скажут ваши дети.

Излив целый поток отборной брани на головы притихнувших воинов, Шамиль, наконец, утих и заговорил спокойным голосом.

— В чем причина последних наших неудач? — задал он вопрос и сам же ответил: — Единственно лишь в том, что обыкновенно при встрече с русскими только незначительная часть наших дерется как следует, остальные же остаются в ожидании. Если мюридам удается опрокинуть русских, тогда находящиеся в роли зрителей бросаются им на помощь и довершают истребление гяуров, если же наоборот, — то они без зазрения совести переходят на сторону русских и униженно просят пощады.

Русские знают это, — говорил Шамиль, — а потому не придают значения многолюдству наших войск; они только стараются об одном: поскорее опрокинуть передних, вперед уверенные, что когда те будут смяты, задние беспрекословно положат оружие. Но Магомет более не желает терпеть такого вероломства, — торжественным тоном заключил Шамиль, — и он приказал мне на будущее время все те аулы, которые будут поступать подобным образом, без всякой пощады предавать огню и мечу. Я обещал в точности исполнить его волю. Клянусь бородою пророка, отныне я буду беспощаднее Израиля. Вы хотите мира и спокойствия. Я дам вам мир вечный. Я успокою вас навсегда. Я отниму ваших жен и отдам тем, кто сумеет защищать их, вашим имуществом и стадами я наделю тех, кто достоин богатства. Так велел мне Аллах, и так я сделаю.

После короткой паузы Шамиль заговорил о вражде, происходившей постоянно не только между отдельными племенами, но и родами, о кровавой мести, мешающей сплотиться всем против одного общего врага. Он высказал много очень дельных мыслей, и, не отрицая святости векового обычая — канлы, вместе с тем настаивал на необходимости временно, до изгнания русских, прекратить всякое кровомщение.

— Тот, кого обидят, пусть явится ко мне, я рассужу его дело и накажу обидчика. Накажу жестоко и без всякого лицеприятия, хотя бы это был мне самый близкий человек. Я приму жалобу от самого последнего бейгуша на самого знатного наиба, и если жалоба окажется правильной, удовлетворю жалобщика лучше, чем он сам бы желал. Но зато, знайте и помните, если кто из вас осмелится искать правды у концов своего кинжала, он понесет тяжелую кару. Когда враги со всех сторон, как вода, просачиваются в нашу страну, жизнь каждого мусульманина особенно драгоценна, и никто не вправе отнимать ее. Лишать жизни по настоящим временам мы можем и должны только изменников или закостенелых преступников. Помните это все.

В заключение Шамиль объявил отныне смертную казнь каждому, кто из мщения убьет одноплеменника.

Более часа продолжалась речь имама, но наконец даже его могучая натура изнемогла, и он в бессилии упал лицом на землю. С ним случился припадок его обычной болезни, вселявшей в его последователей суеверное благоговение.

IX

Николай-бек не присутствовал при всей этой церемонии, он сказался больным, и вместо того, чтобы три дня томиться под открытым небом, как остальные воины, все время пролежал в сакле. Такое уклонение могло набросить на него тень в глазах Шамиля, но теперь ему было это все равно. Им овладела глухая апатия и равнодушие ко всему окружающему. Шум и гомон толпы, возвращающейся в аул, возвестил Николай-беку об окончании джамаада. Вскоре пришел хозяин сакли, в которой гостил Николай-бек, и в волнении принялся рассказывать своему гостю обо всем им виденном и слышанном, но Николай-бек отнесся к его рассказу без всякого внимания.

Изучив натуру горцев, он отлично понимал, что все эти фокусы, проделываемые имамом, не приносили делу газавата никакой существенной пользы; они, правда, фанатизировали толпу, но ненадолго, до первого боя. Русские штыки и ядра очень скоро расхолаживали правоверных, и, потерпев два-три поражения, они спешили с изъявлением покорности.

Словно пелена спала с глаз Николай-бека, и он сам недоумевал теперь, каким образом еще так недавно мог верить в успех мюридизма.

К Шамилю Николай-бек продолжал питать чувство уважения за его светлый ум, настойчивость и железную энергию, но горцев презирал от всей души.

«Ничего с такими дикарями не поделаешь, — размышлял Николай-бек, — они осуждены на гибель».

В тот же день вечером у Шамиля в сакле собрался джамаад для обсуждения плана дальнейших действий. Николай-бек хотя и не ждал ничего путного, но от нечего делать отправился на совещание.

Хотя Шамиль, по-видимому, встретил его весьма благосклонно и, осведомившись о здоровье, жестом руки пригласил занять место неподалеку от себя, но тем не менее в его обращении к Николай-беку почудилась глубоко затаенная враждебность и недоверие. «Черт с ним», — подумал Николай-бек и, опустившись на ковер, принялся внимательно слушать.

Обсуждались только что полученные известия о вступлении генерала Граббе в Гумбет. Для Шамиля эта новость была крайне неприятна по своей неожиданности. Когда генерал Граббе, разбив его полчища, двинулся на перевал Саук-Булах, имам крайне обрадовался.

— Аллах затмил рассудок гяурам! — радостно воскликнул он, узнав о движении русских.

Того же мнения придерживались и все его наибы. Перевал Саук-Булах был непроходим не только для войск, но даже для одиночных всадников. Одни лишь местные жители в середине лета отваживались спускаться по этим непроходимым головоломным тропинкам. Уверенность имама в неизбежности неудачи похода русских войск к Гумбету через Саук-Булах была настолько велика, что он даже не счел нужным преградить им путь, предоставив это дело одной природе. Но что невозможно для