На скалах и долинах Дагестана. Герои и фанатики - Фёдор Фёдорович Тютчев

спокойно отвечал Николай-бек, несколько удивленный выражением лица незнакомого всадника.

— Зато я тебя прекрасно помню, предатель, убийца женщин и вор чужих пленниц; я ехал к имаму, чтобы принести на тебя жалобу и требовать твоей головы, но Аллах смилостивился надо мной и послал тебя на моем пути…

— Теперь я знаю, кто ты, — по-прежнему спокойно, не меняя позы, произнес Николай-бек, сразу узнав всадника. — Ты Саабадулла, у которого украли русскую пленницу; но почему ты обвиняешь меня в этом деле?..

— Молчи, подлая собака, — яростно закричал Саабадулла, — не лги и не отпирайся, я все знаю. Проклятый Гаджи-Кули-Абаз, издыхая под моим кинжалом, сознался во всем и выдал тебя… Он получил свое, теперь очередь за тобой… Неужели ты думал, что можно нанести кровную обиду Саабадулле и продолжать жить на белом свете, как ни в чем не бывало?..

Произнося последние слова, Саабадулла вдруг, испустив дикий визг, с быстротой молнии выхватил кинжал и ринулся на Николай-бека.

Как ни неожиданно было нападение, но Николай-бек не растерялся. Спрыгнув с камня, он одной рукой схватил Саабадуллу за правую руку, а другой нанес ему страшный удар кулаком между глаз. Удар этот был так силен, что Саабадулла зашатался и на мгновенье зажмурил глаза. Николай-бек воспользовался этой минутой, проворно выхватил из-за плеча ружье и навел дуло прямо в лоб молодому горцу.

— Саабадулла, — спокойным тоном заговорил Николай-бек, смело и прямо глядя в глаза врагу, — слушай внимательно, что я тебе теперь скажу… не шевелись и не делай ни одного движения, иначе я тебе тотчас всажу пулю в лоб… Слушай. Я бы мог убить тебя, но не хочу. Ты храбрый джигит и, как я слышал от многих, хороший человек, я не желаю проливать твою кровь. Пленницу твою с ее ребенком я действительно помог украсть, на это у меня были важные причины; но ни жену твою, ни сестру я не убивал. Их зарезал Кули-Абаз, чтобы скрыть свое с нами сообщество; если ты убил его, то очень хорошо сделал, одним мерзавцем в горах меньше. Теперь же советую тебе: садись на своего коня и поезжай домой, жаловаться на меня Шамилю — напрасный труд. Имам слишком дорожит мною, особенно в настоящее время, когда русские готовятся нанести ему последний удар, и не выдаст своего лучшего наиба тебе, простому беку; к тому же, пощадив твою жизнь, когда я легко мог убить тебя, я, по нашим ад атам, сквитался с тобой, и ты не имеешь права искать на мне крови. Иди с миром.

Саабадулла молча, не поднимая глаз, вложил кинжал в ножны, поправил на голове папаху и, повернувшись спиной к Николай-беку, пошел ловить своего коня. Он чувствовал себя побежденным и пристыженным.

Подойдя к своей лошади, он покосился через плечо на Николай-бека. Тот стоял, по-прежнему держа ружье навскидку, готовый каждую минуту спустить курок.

— Проклятый шайтан, — проворчал Саабадулла и, весь дрожа от кипевшего в нем негодования, вскочил в седло; но в ту же минуту со стороны аула раздался пронзительный гик, и человек десять казаков с пиками наперевес вынеслись из-за перевала, и развернувшись в одну линию, помчались наперерез Саабадулле.

Горец на мгновенье оторопел, но вдруг злая усмешка мелькнула на его губах; он торопливо повернул своего коня, птицей подлетел к лошади Николай-бека и, свернувшись с седла, одним взмахом кинжала перерубил треногу, схватил концы поводьев и сломя голову помчался обратно в ущелье, уводя с собой лошадь Николай-бека.

Все это произошло так быстро, что Николай-бек даже и не понял предательского поступка Саабадуллы. Когда же он сообразил, в чем дело, было уже поздно, мюрид успел уже исчезнуть в извилинах ущелья, а перед Николай-беком уже мелькали морды казачьих лошадей и концы стальных пик.

— Сдавайся, — крикнул по-кабардински один из казаков, наскакивая на Николай-бека и замахиваясь на него острием пики.

Вместо ответа Николай-бек проворно выхватил из-за пояса пистолет; грянул выстрел, и казачий конь с простреленной головой тяжело рухнул на землю, подминая под себя не успевшего соскочить с него казака.

«Для чего я это сделал? — мелькнуло в голове Николай-бека. — Не лучше ли в самом деле сдаться… по крайней мере, один конец».

Он уже поднял руки и открыл рот, чтобы крикнуть по-русски: «Сдаюсь», — как что-то холодное, длинное вонзилось ему в бок; на мгновенье он почувствовал сверлящую боль, небо над головой, казалось, как-то странно повернулось боком, вниз… в ушах загудело, и точно паутина заволокла зрачки…

— Господи, простишь ли меня? — невольным тоскливо-болезненным воплем вырвалось из настрадавшейся груди Николай-бека, и он тяжело рухнул к подножию камня, под которым покоился прах горячо любимой им девушки.

— Слышь, ребята, — с удивлением произнес казак, закидывая за плечо окровавленную пику, — он ведь это по-русски сказал!

— По-русски как будто, Бога помянул. Что за чудеса! — подтвердил другой казак.

— Не из дезертиров[20] ли какой, их у Шамиля, говорят, много?

— Не иначе, что так.

— Постой-ка, ребята, я погляжу поближе, — произнес седой урядник, протискиваясь вперед и наклоняясь над мертвым телом Николай-бека. Через минуту он поднял голову и радостно оглянул столпившихся вокруг него станичников.

— Знаете, ребята, кто это такой? — спросил он торжествующим тоном.

— Кто? — послышались вопросы.

— Первейший разбойник, русский беглый, Николай-бек. Вот кто… За его голову награда обещана, стало быть, нам пофартило. Ловко. Тащите его, ребята, на коня, и айда к начальству… Эх, кабы знать, живьем бы взять следовало…

— Ладно, спасибо и на мертвом. Покедова живьем бы его брали, он, може, кого и уколошматил, по всему видно, ловкач был, ишь, лицо-то какое строгое да важное.

— Джигит, одно слово, джигит.

— И чего он к гололобым перекинулся, должно, натворил делов каких?

— Да уж не без того. Одначе нечего время терять, как бы тот, что удрал, орду сюда не навел… Торопись, братцы.

Казаки поднли бездыханное тело Николай-бека, перекинули его через седло и мелкой рысью пустились в путь, то и дело осторожно поглядывая назад, по направлению к ущелью, куда ускакал Саабадулла.

X

Процесс, начавшийся в душе Колосова в день взятия Буртуная, усиливался с каждым днем. Чем дальше, то поход становился ему все противнее и противнее. Постепенно им овладевал какой-то ужас перед пролитием крови. Подымаясь утром с бивуака, чтобы идти дальше, он думал: неужели сегодня опять будем убивать, жечь и разрушать? Он представлял себе зеленую траву, залитую кровью, горный студеный ручей, омывающий разбухший гниющий труп, поля пшеницы, безжалостно, до черной земли вытоптанные конскими копытами. Чем величественней и поэтичнее были картины природы, тем резче выступали на ее девственном фоне святотатственные неистовства, чинимые человеком. Посматривая на солдат,